До­ждав­шись на­ча­ла ма­зу­роч­но­го мо­ти­ва, он бойко топ­нул одной ногой, вы­ки­нул дру­гую, и вы­со­кая, груз­ная фи­гу­ра его то тихо и плав­но, то шумно и бурно, с то­по­том по­дошв и ноги об ногу, за­дви­га­лась во­круг залы. Гра­ци­оз­ная фи­гу­ра Ва­рень­ки плыла около него, не­за­мет­но, во­вре­мя уко­ра­чи­вая или удли­няя шаги своих ма­лень­ких белых ат­лас­ных ножек. Вся зала сле­ди­ла за каж­дым дви­же­ни­ем пары. Я же не толь­ко лю­бо­вал­ся, но с вос­тор­жен­ным уми­ле­ни­ем смот­рел на них. Осо­бен­но уми­ли­ли меня его са­по­ги, об­тя­ну­тые штрип­ка­ми,  — хо­ро­шие опой­ко­вые са­по­ги, но не мод­ные, с ост­ры­ми, а ста­рин­ные, с чет­ве­ро­уголь­ны­ми нос­ка­ми и без каб­лу­ков. Оче­вид­но, са­по­ги были по­стро­е­ны ба­та­льон­ным са­пож­ни­ком. «Чтобы вы­во­зить и оде­вать лю­би­мую дочь, он не по­ку­па­ет

мод­ных сапог, а носит до­мо­дель­ные»,  — думал я, и эти чет­ве­ро­уголь­ные носки сапог осо­бен­но уми­ля­ли меня. Видно было, что он когда-то тан­це­вал пре­крас­но, но те­перь был гру­зен, и ноги уже не были до­ста­точ­но упру­ги для всех тех кра­си­вых и быст­рых па, ко­то­рые он ста­рал­ся вы­де­лы­вать. Но он всё-таки ловко прошёл два круга. Когда же он, быст­ро рас­ста­вив ноги, опять со­еди­нил их и, хотя и не­сколь­ко тя­же­ло, упал на одно ко­ле­но, а она, улы­ба­ясь и по­прав­ляя юбку, ко­то­рую он за­це­пил, плав­но про­шла во­круг него, все гром­ко за­ап­ло­ди­ро­ва­ли. С не­ко­то­рым уси­ли­ем при­под­няв­шись, он нежно, мило об­хва­тил дочь ру­ка­ми за уши и, по­це­ло­вав в лоб, подвёл её ко мне, думая, что я тан­цую с ней. Я ска­зал, что не я её ка­ва­лер.

— Ну, всё равно, прой­ди­тесь те­перь вы с ней,  — ска­зал он, лас­ко­во улы­ба­ясь и вде­вая шпагу в пор­ту­пею.

Как бы­ва­ет, что вслед за одной вы­лив­шей­ся из бу­тыл­ки кап­лей со­дер­жи­мое её вы­ли­ва­ет­ся боль­ши­ми стру­я­ми, так и в моей душе лю­бовь к Ва­рень­ке осво­бо­ди­ла всю скры­тую в моей душе спо­соб­ность любви. Я об­ни­мал в то время весь мир своей лю­бо­вью.

Я любил и хо­зяй­ку в фе­ро­ньер­ке, с её ели­са­ве­тин­ским бю­стом, и её мужа, и её го­стей, и её ла­ке­ев, и даже дув­ше­го­ся на меня ин­же­не­ра Ани­си­мо­ва. К отцу же её, с его до­маш­ни­ми са­по­га­ми и лас­ко­вой, по­хо­жей на неё, улыб­кой, я ис­пы­ты­вал в то время какое-то вос­тор­жен­но-неж­ное чув­ство.

(Л. Н. Тол­стой. «После бала» )

День был жар­кий. В трех вер­стах от стан­ции *** стало на­кра­пы­вать, и через ми­ну­ту про­лив­ной дождь вы­мо­чил меня до по­след­ней нитки. По при­ез­де на стан­цию  — пер­вая за­бо­та была по­ско­рее пе­ре­одеть­ся, вто­рая  — спро­сить себе чаю. «Эй, Дуня!  — за­кри­чал смот­ри­тель.  — По­ставь са­мо­вар да сходи за слив­ка­ми». При сих сло­вах вышла из-за пе­ре­го­род­ки де­воч­ка лет че­тыр­на­дца­ти и по­бе­жа­ла в сени. Кра­со­та ее меня по­ра­зи­ла. «Это твоя дочка?»  — спро­сил я смот­ри­те­ля. «Дочка-с,  — от­ве­чал он с видом до­воль­но­го са­мо­лю­бия,  — да такая ра­зум­ная, такая про­вор­ная, вся в по­кой­ни­цу мать». Тут он при­нял­ся пе­ре­пи­сы­вать мою по­до­рож­ную, а я за­нял­ся рас­смот­ре­ни­ем кар­ти­нок, укра­шав­ших его сми­рен­ную, но опрят­ную оби­тель. Они изоб­ра­жа­ли ис­то­рию блуд­но­го сына. В пер­вой по­чтен­ный ста­рик в кол­па­ке и шла­фор­ке от­пус­ка­ет бес­по­кой­но­го юношу, ко­то­рый по­спеш­но при­ни­ма­ет его бла­го­сло­ве­ние и мешок с день­га­ми. В дру­гой яр­ки­ми чер­та­ми изоб­ра­же­но раз­врат­ное по­ве­де­ние мо­ло­до­го че­ло­ве­ка: он сидит за сто­лом, окру­жен­ный лож­ны­ми дру­зья­ми и бес­стыд­ны­ми жен­щи­на­ми. Далее, про­мо­тав­ший­ся юноша, в ру­би­ще и в тре­уголь­ной шляпе, пасет сви­ней и раз­де­ля­ет с ними тра­пе­зу; в его лице изоб­ра­же­ны глу­бо­кая пе­чаль и рас­ка­я­ние. На­ко­нец пред­став­ле­но воз­вра­ще­ние его к отцу; доб­рый ста­рик в том же кол­па­ке и шла­фор­ке вы­бе­га­ет к нему нав­стре­чу: блуд­ный сын стоит на ко­ле­нах; в пер­спек­ти­ве повар уби­ва­ет упи­тан­но­го тель­ца, и стар­ший брат во­про­ша­ет слуг о при­чи­не та­ко­вой ра­до­сти. Под каж­дой кар­тин­кой про­чел я при­лич­ные не­мец­кие стихи. Все это до­ны­не со­хра­ни­лось в моей па­мя­ти, так же как и горш­ки с баль­за­ми­ном, и кро­вать с пест­рой за­на­вес­кою, и про­чие пред­ме­ты, меня в то время окру­жав­шие. Вижу, как те­перь, са­мо­го хо­зя­и­на, че­ло­ве­ка лет пя­ти­де­ся­ти, све­же­го и бодро­го, и его длин­ный зе­ле­ный сер­тук с тремя ме­да­ля­ми на по­ли­ня­лых лен­тах.

Не успел я рас­пла­тить­ся со ста­рым моим ям­щи­ком, как Дуня воз­вра­ти­лась с са­мо­ва­ром. Ма­лень­кая ко­кет­ка со вто­ро­го взгля­да за­ме­ти­ла впе­чат­ле­ние, про­из­ве­ден­ное ею на меня; она по­ту­пи­ла боль­шие го­лу­бые глаза; я стал с нею раз­го­ва­ри­вать, она от­ве­ча­ла мне безо вся­кой ро­бо­сти, как де­вуш­ка, ви­дев­шая свет. Я пред­ло­жил отцу ее ста­кан пуншу; Дуне подал я чашку чаю, и мы втро­ем на­ча­ли бе­се­до­вать, как будто век были зна­ко­мы.

Ло­ша­ди были давно го­то­вы, а мне все не хо­те­лось рас­стать­ся со смот­ри­те­лем и его доч­кой. На­ко­нец я с ними про­стил­ся; отец по­же­лал мне доб­ро­го пути, а дочь про­во­ди­ла до те­ле­ги.

(А. С. Пуш­кин «Стан­ци­он­ный смот­ри­тель» )

Ге­не­ра­лы по­ник­ли го­ло­ва­ми. Все, на что бы они ни об­ра­ти­ли взоры,  — все сви­де­тель­ство­ва­ло об еде. Соб­ствен­ные их мысли зло­умыш­ля­ли про­тив них, ибо как они ни ста­ра­лись от­го­нять пред­став­ле­ния о биф­штек­сах, но пред­став­ле­ния эти про­би­ва­ли себе путь на­силь­ствен­ным об­ра­зом.

И вдруг ге­не­ра­ла, ко­то­рый был учи­те­лем кал­ли­гра­фии, оза­ри­ло вдох­но­ве­ние...

—  А что, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство,  — ска­зал он ра­дост­но,  —  если бы нам найти му­жи­ка?

—  То есть как же... му­жи­ка?

—  Ну, да, про­сто­го му­жи­ка... какие обык­но­вен­но бы­ва­ют му­жи­ки! Он бы нам сей­час и булок бы подал, и ряб­чи­ков бы на­ло­вил, и рыбы!

—  Гм... му­жи­ка... но где же его взять, этого му­жи­ка, когда его нет?

—  Как нет му­жи­ка  — мужик везде есть, стоит толь­ко по­ис­кать его! На­вер­ное, он где-ни­будь спря­тал­ся, от ра­бо­ты от­лы­ни­ва­ет!

Мысль эта до того обод­ри­ла ге­не­ра­лов, что они вско­чи­ли как встре­пан­ные и пу­сти­лись отыс­ки­вать му­жи­ка.

Долго они бро­ди­ли по ост­ро­ву без вся­ко­го успе­ха, но, на­ко­нец, ост­рый запах мя­кин­но­го хлеба и кис­лой ов­чи­ны навел их на след. Под де­ре­вом, брю­хом квер­ху и под­ло­жив под го­ло­ву кулак, спал гро­мад­ней­ший му­жи­чи­на и самым на­халь­ным об­ра­зом укло­нял­ся от ра­бо­ты. Не­го­до­ва­нию ге­не­ра­лов пре­де­ла не было.

—  Спишь, ле­же­бок!  — на­ки­ну­лись они на него,  — не­бось и ухом не ве­дешь, что тут два ге­не­ра­ла вто­рые сутки с го­ло­да уми­ра­ют! сей­час марш ра­бо­тать!

Встал му­жи­чи­на: видит, что ге­не­ра­лы стро­гие. Хотел было дать от них стреч­ка, но они так и за­ко­че­не­ли, вце­пив­шись в него.

И зачал он перед ними дей­ство­вать.

Полез спер­ва-на­пер­во на де­ре­во и на­рвал ге­не­ра­лам по де­сят­ку самых спе­лых яб­ло­ков, а себе взял одно, кис­лое. Потом по­ко­пал­ся в земле  — и добыл от­ту­да кар­то­фе­лю; потом взял два куска де­ре­ва, потер их друг об друж­ку  — и из­влек огонь. Потом из соб­ствен­ных волос сде­лал силок и пой­мал ряб­чи­ка. На­ко­нец, раз­вел огонь и напек столь­ко раз­ной про­ви­зии, что ге­не­ра­лам при­шло даже на мысль: «Не дать ли и ту­не­яд­цу ча­стич­ку?»

Смот­ре­ли ге­не­ра­лы на эти му­жиц­кие ста­ра­ния, и серд­ца у них ве­се­ло иг­ра­ли. Они уже за­бы­ли, что вчера чуть не умер­ли с го­ло­ду, а ду­ма­ли: «Вот как оно хо­ро­шо быть ге­не­ра­ла­ми  — нигде не про­па­дешь!»

—  До­воль­ны ли вы, гос­по­да ге­не­ра­лы?  — спра­ши­вал между тем му­жи­чи­на-ле­же­бок.

—  До­воль­ны, лю­без­ный друг, видим твое усер­дие!  — от­ве­ча­ли ге­не­ра­лы.

—  Не поз­во­ли­те ли те­перь от­дох­нуть?

—  От­дох­ни, дру­жок, толь­ко свей пре­жде ве­ре­воч­ку.

На­брал сей­час му­жи­чи­на дикой ко­ноп­ли, раз­мо­чил в воде, по­ко­ло­тил, помял  — и к ве­че­ру ве­рев­ка была го­то­ва. Этою ве­рев­кою ге­не­ра­лы при­вя­за­ли му­жи­чи­ну к де­ре­ву, чтоб не убег, а сами легли спать.

(М. Е. Сал­ты­ков-Щед­рин «По­весть о том, как один мужик двух ге­не­ра­лов про­кор­мил»)

—  Эх, дет­ство, дет­ство!  — ска­зал кан­ди­дат.  — Ну, са­ди­тесь за стол, дру­зья. Все сели за стол. И Глеб Ка­пу­стин сел. Он пока по­мал­ки­вал. Но  — видно было - под­би­рал­ся к прыж­ку. Он улы­бал­ся, под­дак­нул тоже на­счет дет­ства, а сам все взгля­ды­вал на кан­ди­да­та  — при­ме­ри­вал­ся.

За сто­лом раз­го­вор пошел друж­нее, стали уж вроде и за­бы­вать про Глеба Ка­пу­сти­на... И тут он попер на кан­ди­да­та.

— В какой об­ла­сти вы­яв­ля­е­те себя?  — спро­сил он.

— Где ра­бо­таю, что ли?  — не понял кан­ди­дат.

— Да.

— На фил­фа­ке.

— Фи­ло­со­фия?

— Не со­всем... Ну, можно и так ска­зать.

— Не­об­хо­ди­мая вещь.  — Глебу нужно было, чтоб была  — фи­ло­со­фия. Он ожи­вил­ся.  — Ну, и как на­счет пер­вич­но­сти?

— Какой пер­вич­но­сти?  — опять не понял кан­ди­дат. И вни­ма­тель­но по­смот­рел на Глеба. И все по­смот­ре­ли на Глеба.

— Пер­вич­но­сти духа и ма­те­рии.  — Глеб бро­сил пер­чат­ку. Глеб как бы стал в не­бреж­ную позу и ждал, когда пер­чат­ку под­ни­мут. Кан­ди­дат под­нял пер­чат­ку.

— Как все­гда,  — ска­зал он с улыб­кой.  — Ма­те­рия пер­вич­на...

— А дух?

— А дух  — потом. А что?

— Это вхо­дит в ми­ни­мум?  — Глеб тоже улы­бал­ся.  — Вы из­ви­ни­те, мы тут... да­ле­ко от об­ще­ствен­ных цен­тров, по­го­во­рить хо­чет­ся, но не осо­бен­но-то раз­бе­жишь­ся  — не с кем. Как сей­час фи­ло­со­фия опре­де­ля­ет по­ня­тие не­ве­со­мо­сти?

— Как все­гда опре­де­ля­ла. По­че­му  — сей­час?

— Но яв­ле­ние-то от­кры­то не­дав­но.  — Глеб улыб­нул­ся прямо в глаза кан­ди­да­ту.  — По­это­му я и спра­ши­ваю. На­тур­фи­ло­со­фия, до­пу­стим, опре­де­лит это так, стра­те­ги­че­ская фи­ло­со­фия  — со­вер­шен­но иначе...

— Да нет такой фи­ло­со­фии  — стра­те­ги­че­ской!  — за­вол­но­вал­ся кан­ди­дат.  —Вы о чем во­об­ще-то?

— Да, но есть диа­лек­ти­ка при­ро­ды,  — спо­кой­но, при общем вни­ма­нии про­дол­жал Глеб.  — А при­ро­ду опре­де­ля­ет фи­ло­со­фия. В ка­че­стве од­но­го из эле­мен­тов при­ро­ды не­дав­но об­на­ру­же­на не­ве­со­мость. По­это­му я и спра­ши­ваю: рас­те­рян­но­сти не на­блю­да­ет­ся среди фи­ло­со­фов?

Кан­ди­дат ис­крен­не за­сме­ял­ся. Но за­сме­ял­ся один. И по­чув­ство­вал не­лов­кость. По­звал жену:

— Валя, иди, у нас тут... какой⁠-⁠то стран­ный раз­го­вор!

Валя по­до­шла к столу, но кан­ди­дат Кон­стан­тин Ива­но­вич все же чув­ство­вал не­лов­кость, по­то­му что му­жи­ки смот­ре­ли на него и ждали, как он от­ве­тит на во­прос.

(В. М. Шук­шин «Сре­зал»)

Давно, в ста­рин­ное время, жил у нас на улице ста­рый на вид че­ло­век. Он ра­бо­тал в куз­ни­це при боль­шой мос­ков­ской до­ро­ге; он ра­бо­тал под­руч­ным по­мощ­ни­ком у глав­но­го куз­не­ца, по­то­му что он плохо видел гла­за­ми и в руках у него мало было силы. Он носил в куз­ни­цу воду, песок и уголь, раз­ду­вал мехом горн, дер­жал кле­ща­ми го­ря­чее же­ле­зо на на­ко­валь­не, когда глав­ный куз­нец от­ко­вы­вал его, вво­дил ло­шадь в ста­нок, чтобы ко­вать ее, и делал вся­кую дру­гую ра­бо­ту, ко­то­рую нужно было де­лать. Звали его Ефи­мом, но все люди на­зы­ва­ли его Юшкой.

Он был мал ро­стом и худ; на смор­щен­ном лице его, вме­сто усов и бо­ро­ды, росли по от­дель­но­сти ред­кие седые во­ло­сы; глаза же у него были белые, как у слеп­ца, и в них все­гда сто­я­ла влага, как не­осты­ва­ю­щие слезы.

Юшка жил на квар­ти­ре у хо­зя­и­на куз­ни­цы, на кухне. Утром он шел в куз­ни­цу, а ве­че­ром шел об­рат­но на ноч­лег. Хо­зя­ин кор­мил его за ра­бо­ту хле­бом, щами и кашей, а чай, сахар и одеж­да у Юшки были свои; он их дол­жен по­ку­пать за свое жа­ло­вань  — семь руб­лей и ше­сть­де­сят ко­пе­ек в месяц. Но Юшка чаю не пил и са­ха­ру не по­ку­пал, он пил воду, а одеж­ду носил дол­гие годы одну и ту же без смены: летом он ходил в шта­нах и в блузе, чер­ных и за­коп­чен­ных от ра­бо­ты, про­жжен­ных ис­кра­ми на­сквозь, так что в не­сколь­ких ме­стах видно было его белое тело, и босой, зимою же он на­де­вал по­верх блузы еще по­лу­шу­бок, до­став­ший­ся ему от умер­ше­го отца, а ноги обу­вал в ва­лен­ки, ко­то­рые он под­ши­вал с осени, и носил вся­кую зиму всю жизнь одну и ту же пару.

Когда Юшка рано утром шел по улице в куз­ни­цу, то ста­ри­ки и ста­ру­хи поды­ма­лись и го­во­ри­ли, что вон Юшка уж ра­бо­тать пошел, пора вста­вать, и бу­ди­ли мо­ло­дых. А ве­че­ром, когда Юшка про­хо­дил на ноч­лег, то люди го­во­ри­ли, что пора ужи­нать и спать ло­жить­ся  — вон и Юшка уж спать пошел.

А малые дети и даже те, ко­то­рые стали под­рост­ка­ми, они, увидя тихо бре­ду­ще­го ста­ро­го Юшку, пе­ре­ста­ва­ли иг­рать на улице, бе­жа­ли за Юшкой и кри­ча­ли:

—  Вон Юшка идет! Вон Юшка!

Дети под­ни­ма­ли с земли сухие ветки, ка­меш­ки, сор гор­стя­ми и бро­са­ли в Юшку.

—  Юшка!  — кри­ча­ли дети.  —  Ты прав­да Юшка?

Ста­рик ни­че­го не от­ве­чал детям и не оби­жал­ся на них; он шел так же тихо, как пре­жде, и не за­кры­вал сво­е­го лица, в ко­то­рое по­па­да­ли ка­меш­ки и зем­ля­ной сор.

Дети удив­ля­лись Юшке, что он живой, а сам не сер­ча­ет на них. И они снова окли­ка­ли ста­ри­ка:

—  Юшка, ты прав­да или нет?

Затем дети снова бро­са­ли в него пред­ме­ты с земли, под­бе­га­ли к нему, тро­га­ли его и тол­ка­ли, не по­ни­мая, по­че­му он не по­ру­га­ет их, не возь­мет хво­ро­сти­ну и не по­го­нит­ся за ними, как все боль­шие люди де­ла­ют. Дети не знали дру­го­го та­ко­го че­ло­ве­ка, и они ду­ма­ли  — вправ­ду ли Юшка живой? По­тро­гав Юшку ру­ка­ми или уда­рив его, они ви­де­ли, что он твер­дый и живой.

Тогда дети опять тол­ка­ли Юшку и ки­да­ли в него комья земли,  — пусть он лучше злит­ся, раз он вправ­ду живет на свете. Но Юшка шел и мол­чал. Тогда сами дети на­чи­на­ли сер­чать на Юшку. Им было скуч­но и не­хо­ро­шо иг­рать, если Юшка все­гда мол­чит, не пу­га­ет их и не го­нит­ся за ними. И они еще силь­нее тол­ка­ли ста­ри­ка и кри­ча­ли вкруг него, чтоб он ото­звал­ся им злом и раз­ве­се­лил их. Тогда бы они от­бе­жа­ли от него и в ис­пу­ге, в ра­до­сти снова бы драз­ни­ли его из­да­ли и звали к себе, убе­гая затем пря­тать­ся в су­мрак ве­че­ра, в сени домов, в за­рос­ли садов и ого­ро­дов. Но Юшка не тро­гал их и не от­ве­чал им.

(А. Пла­то­нов «Юшка»)

Как вски­нул­ся Ан­дрий! Как за­бун­то­ва­ла по всем жил­кам мо­ло­дая кровь! Уда­рив ост­ры­ми шпо­ра­ми коня, во весь дух по­ле­тел он за ка­за­ка­ми, не глядя назад, не видя, что по­за­ди толь­ко всего два­дцать че­ло­век по­спе­ва­ло за ним; а ка­за­ки ле­те­ли во всю прыть на конях и прямо по­во­ро­ти­ли к лесу. Разо­гнал­ся на коне Ан­дрий и чуть было уже не на­стиг­нул Го­ло­ко­пы­тен­ка, как вдруг чья-то силь­ная рука ухва­ти­ла за повод его коня. Огля­нул­ся Ан­дрий: перед ним Тарас! За­тряс­ся он всем телом и вдруг стал бле­ден, как школь­ник, не­осто­рож­но за­драв­ший сво­е­го то­ва­ри­ща и по­лу­чив­ший за то от него удар ли­ней­кою по лбу, вспы­хи­ва­ет, как огонь, бе­ше­ный вска­ки­ва­ет с лавки и го­нит­ся за ис­пу­ган­ным то­ва­ри­щем своим, го­то­вый разо­рвать его на части, и вдруг на­тал­ки­ва­ет­ся на вхо­дя­ще­го в класс учи­те­ля: вмиг при­ти­ха­ет бе­ше­ный порыв и упа­да­ет бес­силь­ная ярость. По­доб­но тому, в один миг про­пал, как бы не бывал вовсе, гнев Ан­д­рия. И видел он перед собою од­но­го толь­ко страш­но­го отца.

—  Ну, что ж те­перь мы будем де­лать?  — ска­зал Тарас, смот­ря прямо ему в очи.

Но ни­че­го не мог на то ска­зать Ан­дрий и стоял, по­ту­пив­ши в землю очи.

—  Что, сынку! по­мог­ли тебе твои ляхи?

Ан­дрий был без­от­ве­тен.

—  Так про­дать? про­дать веру? про­дать своих? Стой же, сле­зай с коня!

По­кор­но, как ре­бе­нок, слез он с коня и оста­но­вил­ся ни жив ни мертв перед Та­ра­сом.

—  Стой и не ше­ве­лись! Я тебя по­ро­дил, я тебя и убью!  — ска­зал Тарас и, от­сту­пив­ши шаг назад, снял с плеча ружье.

Бле­ден как по­лот­но был Ан­дрий; видно было, как тихо ше­ве­ли­лись уста его и как он про­из­но­сил чье-то имя; но это не было имя от­чиз­ны, или ма­те­ри, или бра­тьев  — это было имя пре­крас­ной по­ляч­ки. Тарас вы­стре­лил. Как хлеб­ный колос, под­ре­зан­ный сер­пом, как мо­ло­дой ба­ра­шек, по­чу­яв­ший под серд­цем смер­тель­ное же­ле­зо, повис он го­ло­вой и по­ва­лил­ся на траву, не ска­зав­ши ни од­но­го слова. Оста­но­вил­ся сы­но­убий­ца и гля­дел долго на без­ды­хан­ный труп. Он был и мерт­вый пре­кра­сен: му­же­ствен­ное лицо его, не­дав­но ис­пол­нен­ное силы и не­по­бе­ди­мо­го для жен оча­ро­ва­нья, все еще вы­ра­жа­ло чуд­ную кра­со­ту; чер­ные брови, как тра­ур­ный бар­хат, от­те­ня­ли его по­блед­нев­шие черты.

—  Чем бы не казак?  — ска­зал Тарас,  — и ста­ном вы­со­кий, и чер­но­бро­вый, и лицо как у дво­ря­ни­на, и рука была креп­ка в бою! Про­пал! про­пал бес­слав­но, как под­лая со­ба­ка!

—  Бать­ко, что ты сде­лал? это ты убил его?  — ска­зал подъ­е­хав­ший в это время Остап.

Тарас кив­нул го­ло­вою. При­сталь­но по­гля­дел мерт­во­му в очи Остап. Жалко ему стало брата, и про­го­во­рил он тут же:

—  Пре­да­дим же, бать­ко, его чест­но земле, чтобы не на­ру­га­лись над ним враги и не рас­тас­ка­ли бы его тела хищ­ные птицы.

—  По­гре­бут его и без нас!  — ска­зал Тарас,  — будут у него пла­каль­щи­ки и утеш­ни­цы!

(Н. В. Го­голь «Тарас Буль­ба»)

Они шли с от­кры­ты­ми го­ло­ва­ми, с длин­ны­ми чу­ба­ми; бо­ро­ды у них были от­пу­ще­ны. Они шли не бо­яз­ли­во, не угрю­мо, но с какою⁠-⁠то тихою гор­де­ли­во­стию; их пла­тья из до­ро­го­го сукна из­но­си­лись и бол­та­лись на них вет­хи­ми лос­ку­тья­ми, они не гля­де­ли и не кла­ня­лись на­ро­ду. Впе­ре­ди всех шел Остап. Что по­чув­ство­вал ста­рый Тарас, когда уви­дел сво­е­го Оста­па? Что было тогда в его серд­це! Он гля­дел на него из толпы и не про­ро­нил ни од­но­го дви­же­ния его. Они при­бли­зи­лись уже к лоб­но­му месту. Остап оста­но­вил­ся. Ему пер­во­му при­хо­ди­лось вы­пить эту тя­же­лую чашу. Он гля­нул на своих, под­нял руку вверх и про­из­нес гром­ко:

—  Дай же, Боже, чтобы все, какие тут ни стоят ере­ти­ки, не услы­ша­ли, не­че­сти­вые, как му­чит­ся хри­сти­а­нин! чтобы ни один из нас не про­мол­вил ни од-ного слова!

После этого он при­бли­зил­ся к эша­фо­ту.

—  Добре, сынку, добре!  —  ска­зал тихо Буль­ба и уста­вил в землю свою седую го­ло­ву.

Палач сдер­нул с него вет­хие лох­мо­тья; ему увя­за­ли руки и ноги в на­роч­но сде­лан­ные стан­ки, и... не будем сму­щать чи­та­те­лей кар­ти­ною ад­ских мук, от ко­то­рых дыбом под­ня­лись бы их во­ло­сы. Они были по­рож­де­ние то­гдаш­не­го гру­бо­го, сви­ре­по­го века, когда че­ло­век вел еще кро­ва­вую жизнь одних во­ин­ских по­дви­гов и за­ка­лил­ся в ней душою, не чуя че­ло­ве­че­ства. На­прас­но не­ко­то­рые, не­мно­гие, быв­шие ис­клю­че­ни­я­ми из века, яв­ля­лись про­тив­ни­ка­ми сих ужас­ных мер. На­прас­но ко­роль и мно­гие ры­ца­ри, про­свет­лен­ные умом и душой, пред­став­ля­ли, что по­доб­ная же­сто­кость на­ка­за­ний может толь­ко раз­жечь мще­ние ка­зац­кой нации. Но власть ко­ро­ля и умных мне­ний была ничто пред бес­по­ряд­ком и дерз­кой волею го­су­дар­ствен­ных маг­на­тов, ко­то­рые своей не­об­ду­ман­но­стью, не­по­сти­жи­мым от­сут­стви­ем вся­кой даль­но­вид­но­сти, дет­ским са­мо­лю­би­ем и ни­чтож­ною гор­до­стью пре­вра­ти­ли сейм в са­ти­ру на прав­ле­ние. Остап вы­но­сил тер­за­ния и пытки, как ис­по­лин. Ни крика, ни стона не было слыш­но даже тогда, когда стали пе­ре­би­вать ему на руках и ногах кости, когда ужас­ный хряск их по­слы­шал­ся среди мерт­вой толпы от­да­лен­ны­ми зри­те­ля­ми, когда па­нян­ки от­во­ро­ти­ли глаза свои,  — ничто, по­хо­жее на стон, не вы­рва­лось из уст его; не дрог­ну­лось лицо его. Тарас стоял в толпе, по­ту­пив го­ло­ву и в то же время гордо при­под­няв очи, одоб­ри­тель­но толь­ко го­во­рил: «Добре, сынку, добре!»

(Н. В. Го­голь «Тарас Буль­ба»)

Наши пу­те­ше­ствен­ни­ки толь­ко не­сколь­ко минут оста­нав­ли­ва­лись для обеда, при­чем ехав­ший с ними отряд из де­ся­ти ко­за­ков сле­зал с ло­ша­дей, от­вя­зы­вал де­ре­вян­ные ба­клаж­ки с го­рел­кою и тыквы, упо­треб­ля­е­мые вме­сто со­су­дов. Ели толь­ко хлеб с салом или коржи, пили толь­ко по одной чарке, един­ствен­но для под­креп­ле­ния, по­то­му что Тарас Буль­ба не поз­во­лял ни­ко­гда на­пи­вать­ся в до­ро­ге, и про­дол­жа­ли путь до ве­че­ра. Ве­че­ром вся степь со­вер­шен­но пе­ре­ме­ня­лась. Все пест­рое про­стран­ство ее охва­ты­ва­лось по­след­ним ярким от­блес­ком солн­ца и по­сте­пен­но тем­не­ло, так что видно было, как тень пе­ре­бе­га­ла по нем, и она ста­но­ви­лась темно-зе­ле­ною; ис­па­ре­ния поды­ма­лись гуще, каж­дый цве­ток, каж­дая трав­ка ис­пус­ка­ла амбру, и вся степь ку­ри­лась бла­го­во­ни­ем. По небу, из­го­лу­ба-тем­но­му, как будто ис­по­лин­скою ки­стью на­ля­па­ны были ши­ро­кие по­ло­сы из ро­зо­во­го зо­ло­та; из­ред­ка бе­ле­ли кло­ка­ми лег­кие и про­зрач­ные об­ла­ка, и самый све­жий, обо­льсти­тель­ный, как мор­ские волны, ве­те­рок едва ко­лы­хал­ся по вер­хуш­кам травы и чуть до­тро­ги­вал­ся до щек. Вся му­зы­ка, на­пол­няв­шая день, ути­ха­ла и сме­ня­лась дру­гою. Пест­рые овраж­ки вы­пол­зы­ва­ли из нор своих, ста­но­ви­лись на зад­ние лапки и огла­ша­ли степь сви­стом. Тре­ща­ние куз­не­чи­ков ста­но­ви­лось слыш­нее. Ино­гда слы­шал­ся , из ка­ко­го-ни­будь уеди­нен­но­го озера крик ле­бе­дя и, как се­реб­ро, от­да­вал­ся в воз­ду­хе. Пу­те­ше­ствен­ни­ки, оста­но­вив­шись среди полей, из­би­ра­ли ноч­лег, рас­кла­ды­ва­ли огонь и ста­ви­ли на него котел, в ко­то­ром ва­ри­ли себе кулиш; пар от­де­лял­ся и кос­вен­но ды­мил­ся на воз­ду­хе. По­ужи­нав, ко­за­ки ло­жи­лись спать, пу­стив­ши по траве спу­тан­ных коней своих. Они рас­ки­ды­ва­лись на свит­ках. На них прямо гля­де­ли ноч­ные звез­ды. Они слы­ша­ли своим ухом весь бес­чис­лен­ный мир на­се­ко­мых, на­пол­няв­ших траву, весь их треск, свист, кра­ка­нье; все это звуч­но раз­да­ва­лось среди ночи, очи­ща­лось в све­жем ноч­ном воз­ду­хе и до­хо­ди­ло до слуха гар­мо­ни­че­ским. Если же кто-ни­будь из них поды­мал­ся и вста­вал на время, то ему пред­став­ля­лась степь усе­ян­ною бле­стя­щи­ми ис­кра­ми све­тя­щих­ся чер­вей. Ино­гда ноч­ное небо в раз­ных ме­стах осве­ща­лось даль­ним за­ре­вом от вы­жи­га­е­мо­го по лугам и рекам су­хо­го трост­ни­ка, и тем­ная ве­ре­ни­ца ле­бе­дей, ле­тев­ших на север, вдруг осве­ща­лась се­реб­ря­но-ро­зо­вым све­том, и тогда ка­за­лось, что крас­ные плат­ки ле­те­ли по тем­но­му небу.

Пу­те­ше­ствен­ни­ки ехали без вся­ких при­клю­че­ний. Нигде не по­па­да­лись им де­ре­вья, все та же бес­ко­неч­ная, воль­ная, пре­крас­ная степь. По вре­ме­нам толь­ко в сто­ро­не си­не­ли вер­хуш­ки от­да­лен­но­го леса, тя­нув­ше­го­ся по бе­ре­гам Дне­пра. Один толь­ко раз Тарас ука­зал сы­но­вьям на ма­лень­кую, чер­нев­шую в даль­ней траве точку, ска­зав­ши: «Смот­ри­те, детки, вон ска­чет та­та­рин!» Ма­лень­кая го­лов­ка с усами уста­ви­ла из­да­ли прямо на них узень­кие глаза свои, по­ню­ха­ла воз­дух, как гон­чая со­ба­ка, и, как серна, про­па­ла, уви­дев­ши, что ко­за­ков было три­на­дцать че­ло­век. «А ну, дети, по­про­буй­те до­гнать та­та­ри­на!, и не про­буй­те  — во­ве­ки не пой­ма­е­те: у него конь быст­рее моего Черта». Од­на­ко ж Буль­ба взял предо­сто­рож­ность, опа­са­ясь где-ни­будь скрыв­шей­ся за­са­ды. Они при­ска­ка­ли к не­боль­шой речке, на­зы­вав­шей­ся Та­тар­кою, впа­да­ю­щей в Днепр, ки­ну­лись в воду с ко­ня­ми сво­и­ми и долго плыли по ней, чтобы скрыть след свой, и тогда уже, вы­брав­шись на берег, они про­дол­жа­ли далее путь.

(Н. В. Го­голь «Тарас Буль­ба»)

Когда я вышел на поле, где был их дом, я уви­дал в конце его, по на­прав­ле­нию гу­ля­нья, что-то боль­шое, чер­ное и услы­хал до­но­сив­ши­е­ся от­ту­да звуки флей­ты и ба­ра­ба­на. В душе у меня все время пело и из­ред­ка слы­шал­ся мотив ма­зур­ки. Но это была какая-то дру­гая, жест­кая, не­хо­ро­шая му­зы­ка.

«Что это такое?»  — по­ду­мал я и по про­ез­жен­ной по­се­ре­ди­не поля скольз­кой до­ро­ге пошел по на­прав­ле­нию зву­ков. Прой­дя шагов сто, я из-за ту­ма­на стал раз­ли­чать много чер­ных людей. Оче­вид­но, сол­да­ты. «Верно, уче­нье»,  — по­ду­мал я и вме­сте с куз­не­цом в за­са­лен­ном по­лу­шуб­ке и фар­ту­ке, нес­шим что-то и шед­шим пе­ре­до мной, по­до­шел ближе. Сол­да­ты в чер­ных мун­ди­рах сто­я­ли двумя ря­да­ми друг про­тив друга, держа ружья к ноге, и не дви­га­лись. По­за­ди их сто­я­ли ба­ра­бан­щик и флейт­щик и не пе­ре­ста­вая по­вто­ря­ли всё ту же не­при­ят­ную, визг­ли­вую ме­ло­дию.

—  Что это они де­ла­ют?  — спро­сил я у куз­не­ца, оста­но­вив­ше­го­ся рядом со мною.

—  Та­та­ри­на го­ня­ют за побег,  — сер­ди­то ска­зал куз­нец, взгля­ды­вая в даль­ний конец рядов.

Я стал смот­реть туда же и уви­дал по­сре­ди рядов что-то страш­ное, при­бли­жа­ю­ще­е­ся ко мне. При­бли­жа­ю­ще­е­ся ко мне был ого­лен­ный по пояс че­ло­век, при­вя­зан­ный к ру­жьям двух сол­дат, ко­то­рые вели его. Рядом с ним шел вы­со­кий во­ен­ный в ши­не­ли и фу­раж­ке, фи­гу­ра ко­то­ро­го по­ка­за­лась мне зна­ко­мой. Дер­га­ясь всем телом, шле­пая но­га­ми по та­ло­му снегу, на­ка­зы­ва­е­мый, под сы­пав­ши­ми­ся с обеих сто­рон на него уда­ра­ми, по­дви­гал­ся ко мне, то опро­ки­ды­ва­ясь назад  — и тогда унтер-офи­це­ры, вед­шие его за ружья, тол­ка­ли его впе­ред, то падая на­пе­ред  — и тогда унтер-офи­це­ры, удер­жи­вая его от па­де­ния, тя­ну­ли его назад. И не от­ста­вая от него, шел твер­дой, по­дра­ги­ва­ю­щей по­ход­кой вы­со­кий во­ен­ный. Это был ее отец, с своим ру­мя­ным лицом и бе­лы­ми усами и ба­кен­бар­да­ми.

(Л. Н. Тол­стой «После бала»)

—  Я в жизни ни­че­го по­доб­но­го не слы­ха­ла,  — го­во­ри­ла Ры­жу­ха.  —  Из этих песен я узна­ла, что были вре­ме­на, когда нас, ло­ша­дей, на­зы­ва­ли кор­ми­ли­ца­ми, хо­ли­ли и лас­ка­ли, укра­ша­ли лен­та­ми. И когда я слу­ша­ла эти песни, я за­бы­ва­ла про жару, про ово­дов, про удары ре­мен­ки, ко­то­рой то и дело лупил нас злой мужик. И мне легче, ей-богу, легче было та­щить тя­же­лую ко­сил­ку. Я спра­ши­ва­ла За­ба­ву  — так звали ста­рую ко­бы­лу,  —  не уте­ша­ет ли она меня. Не сама ли она при­ду­ма­ла все эти кра­си­вые песни про ло­ша­ди­ное бес­пе­чаль­ное житье? Но она меня уве­ря­ла, что все это сущая прав­да и что песни эти пе­ва­ла ей еще мать. Пе­ва­ла, когда она была со­сун­ком. А мать их слы­ша­ла от своей ма­те­ри. И так эти песни про счаст­ли­вые ло­ша­ди­ные вре­ме­на из по­ко­ле­ния в по­ко­ле­ние пе­ре­да­ва­лись в ихнем роду.

—  И вот,  —  за­клю­чи­ла свой рас­сказ Ры­жу­ха,  —  се­год­ня утром, как толь­ко нас вы­ве­ли на луг, я на­ча­ла петь песни ста­рой ко­бы­лы своим то­вар­кам и то­ва­ри­щам, а они за­кри­ча­ли в один голос: «Вра­нье все это, брех­ня! За­мол­чи! Не рас­трав­ляй нам: душу. И так тошно».

Ры­жу­ха с на­деж­дой, с моль­бой под­ня­ла ко мне свои огром­ные, все еще мок­рые, пе­чаль­ные глаза, в фи­о­ле­то­вой глу­би­не ко­то­рых я вдруг уви­дел себя  — ма­лень­ко­го, кро­хот­но­го че­ло­веч­ка.

—  Ска­жи­те мне... Вы че­ло­век, вы все зна­е­те, вы из тех, кто всю жизнь ко­ман­ду­ет нами... Ска­жи­те, были такие вре­ме­на, когда нам, ло­ша­дям, жи­лось хо­ро­шо? Не со­вра­ла мне ста­рая ко­бы­ла? Не об­ма­ну­ла?

Я не вы­дер­жал пря­мо­го, во­про­ша­ю­ще­го взгля­да Ры­жу­хи. Я отвел глаза в сто­ро­ну и тут мне по­ка­за­лось, что ото­всю­ду, со всех сто­рон, на меня смот­рят боль­шие и пыт­ли­вые ло­ша­ди­ные глаза. Не­уже­ли то, о чем спра­ши­ва­ла меня Ры­жу­ха, за­ни­ма­ло и дру­гих ло­ша­дей? Во вся­ком слу­чае, обыч­но­го хру­ста, ко­то­рый все­гда слы­шит­ся на лугу, не было.

Не знаю, сколь­ко про­дол­жа­лась для меня эта мол­ча­ли­вая пытка на зе­ле­ной лу­го­ви­не под горой,  — может, ми­ну­ту, может, де­сять минут, может, час, но я взмок с го­ло­вы до ног.

Все, все пра­виль­но го­во­ри­ла ста­рая ко­бы­ла, ни­че­го не со­вра­ла. Были, были такие вре­ме­на, и были еще не­дав­но, на моей па­мя­ти, когда ло­ша­дью ды­ша­ли и жили, когда ей скарм­ли­ва­ли самый ла­ко­мый кусок, а то и по­след­нюю кра­ю­ху хлеба  — мы⁠-⁠то как⁠-⁠ни­будь вы­дю­жим, мы-то и с го­лод­ным брю­хом про­ма­ем­ся до утра. Нам не при­вы­кать.

(Ф. Аб­ра­мов «О чём пла­чут ло­ша­ди»)

Отец Ва­рень­ки был очень кра­си­вый, стат­ный, вы­со­кий и све­жий ста­рик. Лицо у него было очень ру­мя­ное, с бе­лы­ми под­ви­ты­ми усами, бе­лы­ми же, под­ве­ден­ны­ми к усам ба­кен­бар­да­ми и с за­че­сан­ны­ми впе­ред ви­соч­ка­ми, и та же лас­ко­вая, ра­дост­ная улыб­ка, как и у до­че­ри, была в его бле­стя­щих гла­зах и губах. Сло­жен он был пре­крас­но, с ши­ро­кой, не­бо­га­то укра­шен­ной ор­де­на­ми, вы­пя­чи­ва­ю­щей­ся по-во­ен­но­му гру­дью, с силь­ны­ми пле­ча­ми и длин­ны­ми строй­ны­ми но­га­ми. Он был во­ин­ский на­чаль­ник типа ста­ро­го слу­жа­ки ни­ко­ла­ев­ской вы­прав­ки.

Когда мы по­до­шли к две­рям, пол­ков­ник от­ка­зы­вал­ся, го­во­ря, что он ра­зу­чил­ся тан­це­вать, но все-таки, улы­ба­ясь, за­ки­нув на левую сто­ро­ну руку, вынул шпагу из пор­ту­пеи, отдал ее услуж­ли­во­му мо­ло­до­му че­ло­ве­ку и, на­тя­нув зам­ше­вую пер­чат­ку на пра­вую руку,  — «надо все по за­ко­ну»,  — улы­ба­ясь, ска­зал он, взял руку до­че­ри и стал в чет­верть обо­ро­та, вы­жи­дая такт.

До­ждав­шись на­ча­ла ма­зу­роч­но­го мо­ти­ва, он бойко топ­нул одной ногой, вы­ки­нул дру­гую, и вы­со­кая, груз­ная фи­гу­ра его то тихо и плав­но, то шумно и бурно, с то­по­том по­дошв и ноги об ногу, за­дви­га­лась во­круг залы. Гра­ци­оз­ная фи­гу­ра Ва­рень­ки плыла около него, не­за­мет­но, во­вре­мя уко­ра­чи­вая или удли­няя шаги своих ма­лень­ких белых ат­лас­ных ножек. Вся зала сле­ди­ла за каж­дым дви­же­ни­ем пары. Я же не толь­ко лю­бо­вал­ся, но с вос­тор­жен­ным уми­ле­ни­ем смот­рел на них. Осо­бен­но уми­ли­ли меня его са­по­ги, об­тя­ну­тые штрип­ка­ми,  — хо­ро­шие опой­ко­вые са­по­ги, но не мод­ные, с ост­ры­ми, а ста­рин­ные, с чет­ве­ро-уголь­ны­ми нос­ка­ми и без каб­лу­ков, Оче­вид­но, са­по­ги были по­стро­е­ны ба­та­льон­ным са­пож­ни­ком. «Чтобы вы­во­зить и оде­вать лю­би­мую дочь, он не по­ку­па­ет мод­ных сапог, а носит до­мо­дель­ные»,  — думал я, и эти чет­ве­ро­уголь­ные носки сапог осо­бен­но уми­ля­ли меня. Видно было, что он когда-то тан­це­вал пре­крас­но, но те­перь был гру­зен, и ноги уже не были до­ста­точ­но упру­ги для всех тех кра­си­вых и быст­рых па, ко­то­рые он ста­рал­ся вы­де­лы­вать. Но он все-таки ловко про­шел два круга. Когда же он, быст­ро рас­ста­вив ноги, опять со­еди­нил их и, хотя и не­сколь­ко тя­же­ло, упал на одно ко­ле­но, а она, улы­ба­ясь и по­прав­ляя юбку, ко­то­рую он за­це­пил, плав­но про­шла во­круг него, все гром­ко за­ап­ло­ди­ро­ва­ли. С не­ко­то­рым уси­ли­ем при­под­няв­шись, он нежно, мило об­хва­тил дочь ру­ка­ми за уши и, по­це­ло­вав в лоб, под­вел ее ко мне, думая, что я тан­цую с ней. Я ска­зал, что не я ее ка­ва­лер.

— Ну, все равно, прой­ди­тесь те­перь вы с ней,  — ска­зал он, лас­ко­во улы­ба­ясь и вде­вая шпагу в пор­ту­пею.

Как бы­ва­ет, что вслед за одной вы­лив­шей­ся из бу­тыл­ки кап­лей со­дер­жи­мое ее вы­ли­ва­ет­ся боль­ши­ми стру­я­ми, так и в моей душе лю­бовь к Ва­рень­ке осво­бо­ди­ла всю скры­тую в моей душе спо­соб­ность любви. Я об­ни­мал в то время весь мир своей лю­бо­вью. Я любил и хо­зяй­ку в фе­ро­ньер­ке, с ее ели­са­ве­тин­ским бю­стом, и ее мужа, и ее го­стей, и ее ла­ке­ев, и даже дув­ше­го­ся на меня ин­же­не­ра Ани­си­мо­ва. К отцу же ее, с его до­маш­ни­ми са­по­га­ми и лас­ко­вой, по­хо­жей на нее, улыб­кой, я ис­пы­ты­вал в то время какое-то вос­тор­жен­но-неж­ное чув­ство.

Ма­зур­ка кон­чи­лась, хо­зя­е­ва про­си­ли го­стей к ужину, но пол­ков­ник Б. от­ка­зал­ся, ска­зав, что ему надо зав­тра рано вста­вать, и про­стил­ся с хо­зя­е­ва­ми. Я было ис­пу­гал­ся, что и ее уве­зут, но она оста­лась с ма­те­рью.

После ужина я тан­це­вал с нею обе­щан­ную кад­риль, и, не­смот­ря на то, что был, ка­за­лось, бес­ко­неч­но счаст­лив, сча­стье мое все росло и росло. Мы ни­че­го не го­во­ри­ли о любви. Я не спра­ши­вал ни ее, ни себя даже о том, любит ли она меня. Мне до­ста­точ­но было того, что я любил ее. И я бо­ял­ся толь­ко од­но­го, чтобы что-ни­будь не ис­пор­ти­ло моего сча­стья.

Когда я при­е­хал домой, раз­дел­ся и по­ду­мал о сне, я уви­дал, что это со­вер­шен­но не­воз­мож­но. У меня в руке было пе­рыш­ко от ее веера и целая ее пер­чат­ка, ко­то­рую она дала мне, уез­жая, когда са­ди­лась в ка­ре­ту и я под­са­жи­вал ее мать и потом ее. Я смот­рел на эти вещи и, не за­кры­вая глаз, видел ее перед собой то в ту ми­ну­ту, когда она, вы­би­рая из двух ка­ва­ле­ров, уга­ды­ва­ет мое ка­че­ство, и слышу ее милый голос, когда го­во­рит: «Гор­дость? да?»  — и ра­дост­но по­да­ет мне руку или когда за ужи­ном при­губ­ли­ва­ет бокал шам­пан­ско­го и ис­под­ло­бья смот­рит на меня лас­ка­ю­щи­ми гла­за­ми. Но боль­ше всего я вижу ее в паре с отцом, когда она плав­но дви­га­ет­ся около него и с гор­до­стью и ра­до­стью и за себя и за него взгля­ды­ва­ет на лю­бу­ю­щих­ся зри­те­лей. И я не­воль­но со­еди­няю его и ее в одном неж­ном, уми­лен­ном чув­стве.

(Л. Н. Тол­стой «После бала»)

Од­на­ж­ды, в се­ре­ди­не та­ко­го пу­те­ше­ствия к го­ро­ду, де­воч­ка при­се­ла у до­ро­ги съесть кусок пи­ро­га, по­ло­жен­но­го в кор­зин­ку на зав­трак. За­ку­сы­вая, она пе­ре­би­ра­ла иг­руш­ки; из них две-три ока­за­лись но­вин­кой для нее: Лон­грен сде­лал их ночью. Одна такая но­вин­ка была ми­ни­а­тюр­ной го­ноч­ной яхтой; белое су­де­ныш­ко это несло алые па­ру­са, сде­лан­ные из об­рез­ков шелка, упо­треб­ляв­ше­го­ся Лон­гре­ном для оклей­ки па­ро­ход­ных кают  — иг­ру­шек бо­га­то­го по­ку­па­те­ля. Здесь, ви­ди­мо, сде­лав яхту, он не нашел под­хо­дя­ще­го ма­те­ри­а­ла на па­ру­са, упо­тре­бив что было  — лос­кут­ки алого шелка. Ас­соль при­ш­ла в вос­хи­ще­ние. Пла­мен­ный ве­се­лый цвет так ярко горел в ее руке, как будто она дер­жа­ла огонь. До­ро­гу пе­ре­се­кал ручей, с пе­ре­бро­шен­ным через него жер­дя­ным мо­сти­ком; ручей спра­ва и слева ухо­дил в лес. «Если я спущу ее на воду по­пла­вать не­мно­го,  — раз­мыш­ля­ла Ас­соль,  — она ведь не про­мок­нет, я ее потом вытру». Отой­дя в лес за мо­стик, по те­че­нию ручья, де­воч­ка осто­рож­но спу­сти­ла на воду у са­мо­го бе­ре­га пле­нив­шее ее судно; па­ру­са тот­час сверк­ну­ли алым от­ра­же­ни­ем в про­зрач­ной воде; свет, про­ни­зы­вая ма­те­рию, лег дро­жа­щим ро­зо­вым из­лу­че­ни­ем на белых кам­нях дна.

—  «Ты от­ку­да при­е­хал, ка­пи­тан?  — важно спро­си­ла Ас­соль во­об­ра­жен­ное лицо и, от­ве­чая сама себе, ска­за­ла:

—  Я при­е­хал... при­е­хал... при­е­хал я из Китая.

—  А что ты при­вез?

—  Что при­вез, о том не скажу.

—  Ах, ты так, ка­пи­тан! Ну, тогда я тебя по­са­жу об­рат­но в кор­зи­ну». Толь­ко что ка­пи­тан при­го­то­вил­ся сми­рен­но от­ве­тить, что он по­шу­тил и что готов по­ка­зать слона, как вдруг тихий отбег бе­ре­го­вой струи по­вер­нул яхту носом к се­ре­ди­не ручья, и, как на­сто­я­щая, пол­ным ходом по­ки­нув берег, она ровно по­плы­ла вниз. Мгно­вен­но из­ме­нил­ся мас­штаб ви­ди­мо­го: ручей ка­зал­ся де­воч­ке огром­ной рекой, а яхта  — да­ле­ким, боль­шим суд­ном, к ко­то­ро­му, едва не падая в воду, ис­пу­ган­ная и ото­ро­пев­шая, про­тя­ги­ва­ла она руки. «Ка­пи­тан ис­пу­гал­ся»,  — по­ду­ма­ла она и по­бе­жа­ла за уплы­ва­ю­щей иг­руш­кой, на­де­ясь, что ее где-ни­будь при­бьет к бе­ре­гу. По­спеш­но таща не тя­же­лую, но ме­ша­ю­щую кор­зин­ку, Ас­соль твер­ди­ла:  — «Ах, гос­по­ди! Ведь слу­чись же...»  — Она ста­ра­лась не те­рять из вида кра­си­вый, плав­но убе­га­ю­щий тре­уголь­ник па­ру­сов, спо­ты­ка­лась, па­да­ла и снова бе­жа­ла.

(А. Грин «Алые па­ру­са»)

Надо вам ска­зать, что у четы Джеймс Дил­лин­гем Юнг было два со­кро­ви­ща, со­став­ляв­ших пред­мет их гор­до­сти. Одно  — зо­ло­тые часы Джима, при­над­ле­жав­шие его отцу и деду, дру­гое  — во­ло­сы Деллы. Если бы ца­ри­ца Сав­ская про­жи­ва­ла в доме на­про­тив, Делла, помыв го­ло­ву, не­пре­мен­но про­су­ши­ва­ла бы у окна рас­пу­щен­ные во­ло­сы  — спе­ци­аль­но для того, чтобы за­ста­вить по­мерк­нуть все на­ря­ды и укра­ше­ния ее ве­ли­че­ства. Если бы царь Со­ло­мон слу­жил в том же доме швей­ца­ром и хра­нил в под­ва­ле все свои бо­гат­ства, Джим, про­хо­дя мимо, вся­кий раз до­ста­вал бы часы из кар­ма­на  — спе­ци­аль­но для того, чтобы уви­деть, как он рвет на себе бо­ро­ду от за­ви­сти. И вот пре­крас­ные во­ло­сы Деллы рас­сы­па­лись, бле­стя и пе­ре­ли­ва­ясь, точно струи каш­та­но­во­го во­до­па­да. Они спус­ка­лись ниже колеи и пла­щом оку­ты­ва­ли почти всю ее фи­гу­ру. Но она тот­час же, нерв­ни­чая и то­ро­пясь, при­ня­лась снова под­би­рать их. Потом, слов­но за­ко­ле­бав­шись, с ми­ну­ту сто­я­ла не­по­движ­но, и две или три сле­зин­ки упали на вет­хий крас­ный ковер. Ста­рень­кий ко­рич­не­вый жакет на плечи, ста­рень­кую ко­рич­не­вую шляп­ку на го­ло­ву  — и, взмет­нув юб­ка­ми, сверк­нув не­вы­сох­ши­ми блест­ка­ми в гла­зах, она уже мча­лась вниз, на улицу. Вы­вес­ка, у ко­то­рой она оста­но­ви­лась, гла­си­ла: «M⁠-⁠me Sophronie. Все­воз­мож­ные из­де­лия из волос». Делла взбе­жа­ла на вто­рой этаж и оста­но­ви­лась, с тру­дом пе­ре­во­дя дух.

—  Не ку­пи­те ли вы мои во­ло­сы?  — спро­си­ла она у мадам.

—  Я по­ку­паю во­ло­сы,  —  от­ве­ти­ла мадам.

—  Сни­ми­те шляпу, надо по­смот­реть товар.

Снова за­стру­ил­ся каш­та­но­вый во­до­пад.

—  Два­дцать дол­ла­ров,  —  ска­за­ла мадам, при­выч­но взве­ши­вая на руке гу­стую массу.

—  Да­вай­те ско­рее,  —  ска­за­ла Делла.

Сле­ду­ю­щие два часа про­ле­те­ли на ро­зо­вых кры­льях  — прошу про­ще­нья за из­би­тую ме­та­фо­ру. Делла рыс­ка­ла по ма­га­зи­нам в по­ис­ках по­дар­ка для Джима. На­ко­нец она нашла. Без со­мне­ния, это было со­зда­но для Джима, и толь­ко для него. Ни­че­го по­доб­но­го не на­шлось в дру­гих ма­га­зи­нах, а уж она все в них пе­ре­вер­ну­ла вверх дном. Это была пла­ти­но­вая це­поч­ка для кар­ман­ных часов, про­сто­го и стро­го­го ри­сун­ка, пле­няв­шая ис­тин­ны­ми сво­и­ми ка­че­ства­ми, а не по­каз­ным блес­ком,  — та­ки­ми и долж­ны быть все хо­ро­шие вещи. Ее, по­жа­луй, даже можно было при­знать до­стой­ной часов. Как толь­ко Делла уви­де­ла ее, она по­ня­ла, что це­поч­ка долж­на при­над­ле­жать Джиму. Она была такая же, как сам Джим. Скром­ность и до­сто­ин­ство  — эти ка­че­ства от­ли­ча­ли обоих. Два­дцать один дол­лар при­ш­лось упла­тить в кассу, и Делла по­спе­ши­ла домой с во­се­мью­де­ся­тью семью цен­та­ми в кар­ма­не. При такой це­поч­ке Джиму в любом об­ще­стве не за­зор­но будет по­ин­те­ре­со­вать­ся, ко­то­рый час. Как ни ве­ли­ко­леп­ны были его часы, а смот­рел он на них часто украд­кой, по­то­му что они ви­се­ли на дрян­ном ко­жа­ном ре­меш­ке.

(О. Генри «Дары волх­вов»)

Оста­но­ви­лись они и под тор­же­ству­ю­щий шум леса, среди дро­жа­щей тьмы, уста­лые и злые, стали ез­дить Данко.

— Ты,  — ска­за­ли они,  — ни­чтож­ный и вред­ный че­ло­век для нас! Ты повёл нас и уто­мил, и за это ты по­гиб­нешь!

— Вы ска­за­ли: «Веди!»  — и я повёл!  — крик­нул Данко, ста­но­вясь про­тив них гру­дью.  — Во мне есть му­же­ство вести, вот по­то­му я повёл вас! А вы? Что сде­ла­ли вы в по­мощь себе? Вы толь­ко шли и не умели со­хра­нить силы на путь более дол­гий! Вы толь­ко шли, шли, как стадо овец!

Но эти слова разъ­яри­ли их ещё более.

— Ты умрёшь! Ты умрёшь!  — ре­ве­ли они.

А лес всё гудел и гудел, вторя их кри­кам, и мол­нии раз­ры­ва­ли тьму в кло­чья. Данко смот­рел на тех, ради ко­то­рых он понёс труд, и видел, что они  — как звери. Много людей сто­я­ло во­круг него, но не было на лицах их бла­го­род­ства, и нель­зя было ему ждать по­ща­ды от них. Тогда и в его серд­це вски­пе­ло не­го­до­ва­ние, но от жа­ло­сти к людям оно по­гас­ло. Он любил людей и думал, что, может быть, без него они по­гиб­нут. И вот его серд­це вспых­ну­ло огнём же­ла­ния спа­сти их, вы­ве­сти на лёгкий путь, и тогда в его очах за­свер­ка­ли лучи того мо­гу­че­го огня... А они, уви­дав это, по­ду­ма­ли, что он рас­сви­ре­пел, от­че­го так ярко и раз­го­ре­лись очи, и они на­сто­ро­жи­лись, как волки, ожи­дая, что он будет бо­роть­ся с ними, и стали плот­нее окру­жать его, чтобы легче им было схва­тить и убить Данко. А он уже понял их думу, от­то­го ещё ярче за­го­ре­лось в нём серд­це, ибо эта их дума ро­ди­ла в нём тоску.

А лес всё пел свою мрач­ную песню, и гром гре­мел, и лил дождь...

— Что сде­лаю я для людей?!  — силь­нее грома крик­нул Данко.

И вдруг он разо­рвал ру­ка­ми себе грудь и вы­рвал из неё своё серд­це и вы­со­ко под­нял его над го­ло­вой.

Оно пы­ла­ло так ярко, как солн­це, и ярче солн­ца, и весь лес за­мол­чал, освещённый этим фа­ке­лом ве­ли­кой любви к людям, а тьма раз­ле­те­лась от света его и там, глу­бо­ко в лесу, дро­жа­щая, пала в гни­лой зев бо­ло­та. Люди же, изумлённые, стали как камни.

— Идём!  — крик­нул Данко и бро­сил­ся вперёд на своё место, вы­со­ко держа го­ря­щее серд­це и осве­щая им путь людям.

Они бро­си­лись за ним, оча­ро­ван­ные. Тогда лес снова за­шу­мел, удивлённо качая вер­ши­на­ми, но его шум был за­глушён то­по­том бе­гу­щих людей. Все бе­жа­ли быст­ро и смело, увле­ка­е­мые чу­дес­ным зре­ли­щем го­ря­ще­го серд­ца. И те­перь гибли, но гибли без жалоб и слёз. А Данко всё был впе­ре­ди, и серд­це его всё пы­ла­ло, пы­ла­ло!

И вот вдруг лес рас­сту­пил­ся перед ним, рас­сту­пил­ся и остал­ся сзади, плот­ный и немой, а Данко и все те люди сразу оку­ну­лись в море сол­неч­но­го света и чи­сто­го воз­ду­ха, про­мы­то­го дождём. Гроза была  — там, сзади них, над лесом, а тут сияло солн­це, взды­ха­ла степь, бле­сте­ла трава в бри­льян­тах дождя и зо­ло­том свер­ка­ла река... Был вечер, и от лучей за­ка­та река ка­за­лась крас­ной, как та кровь, что била го­ря­чей струёй из разо­рван­ной груди Данко.

Кинул взор вперёд себя на ширь степи гор­дый смель­чак Данко,  — кинул он ра­дост­ный взор на сво­бод­ную землю и за­сме­ял­ся гордо. А потом упал и  — умер.

(М. Горь­кий «Ста­ру­ха Изер­гиль»)

Он подошёл к го­ло­ве ло­ша­ди, взял её за узду и сдёрнул с места. Мы тро­ну­лись. Я дер­жал­ся за по­душ­ку дро­жек, ко­то­рые ко­лы­ха­лись, «как в море чел­нок», и кли­кал со­ба­ку. Бед­ная моя ко­бы­ла тяжко шле­па­ла но­га­ми по грязи, сколь­зи­ла, спо­ты­ка­лась; лес­ник по­ка­чи­вал­ся перед ог­лоб­ля­ми на­пра­во и на­ле­во, слов­но при­ви­де­нье. Мы ехали до­воль­но долго; на­ко­нец мой про­вод­ник оста­но­вил­ся. «Вот мы и дома, барин»,  — про­мол­вил он спо­кой­ным го­ло­сом. Ка­лит­ка за­скры­пе­ла, не­сколь­ко щен­ков друж­но за­ла­я­ло. Я под­нял го­ло­ву и при свете мол­нии уви­дал не­боль­шую из­буш­ку по­сре­ди об­шир­но­го двора, обнесённого плетнём. Из од­но­го око­шеч­ка туск­ло све­тил огонёк. Лес­ник довёл ло­шадь до крыль­ца и за­сту­чал в дверь. «Сичас, сичас!»  — раз­дал­ся то­нень­кий го­ло­сок, по­слы­шал­ся топот босых ног, засов за­скры­пел, и де­воч­ка лет две­на­дца­ти, в ру­ба­шон­ке, под­по­я­сан­ная по­кром­кой, с фонарём в руке, по­ка­за­лась на по­ро­ге.

— По­све­ти ба­ри­ну,  — ска­зал он ей,  — а я ваши дрож­ки под навес по­став­лю.

Де­воч­ка гля­ну­ла на меня и пошла в избу. Я от­пра­вил­ся вслед за ней.

Изба лес­ни­ка со­сто­я­ла из одной ком­на­ты, за­ко­пте­лой, низ­кой и пу­стой, без по­ла­тей и пе­ре­го­ро­док. Изо­рван­ный тулуп висел на стене. На лавке ле­жа­ло од­но­стволь­ное ружьё, в углу ва­ля­лась груда тря­пок; два боль­ших горш­ка сто­я­ли возле печки. Лу­чи­на го­ре­ла на столе, пе­чаль­но вспы­хи­вая и по­га­сая. На самой се­ре­ди­не избы ви­се­ла люль­ка, при­вя­зан­ная к концу длин­но­го шеста. Де­воч­ка по­га­си­ла фо­нарь, при­се­ла на кро­шеч­ную ска­мей­ку и на­ча­ла пра­вой рукой ка­чать люль­ку, лоном по­прав­лять лу­чи­ну. Я по­смот­рел кру­гом  — серд­це во мне за­ны­ло: не ве­се­ло войти ночью в му­жиц­кую избу.

Ребёнок в люль­ке дышал тя­же­ло и скоро.

— Ты разве одна здесь?  — спро­сил я де­воч­ку.

— Одна,  — про­из­нес­ла она едва внят­но.

— Ты лес­ни­ко­ва дочь?

— Лес­ни­ко­ва,  — про­шеп­та­ла она.

Дверь за­скры­пе­ла, и лес­ник шаг­нул, на­гнув го­ло­ву, через порог. Он под­нял фо­нарь с полу, подошёл к столу и зажёг све­тиль­ню.

— Чай, не при­вык­ли к лу­чи­не?  — про­го­во­рил он и трях­нул куд­ря­ми.

(И. С. Тур­ге­нев «Бирюк»)

— Сень­ка!  — вскрик­нул по­ме­щик, но вдруг спо­хва­тил­ся... и за­пла­кал.

Од­на­ко твёрдость души всё ещё не по­ки­да­ла его. Не­сколь­ко раз он осла­бе­вал, но как толь­ко по­чув­ству­ет, что серд­це у него начнёт рас­тво­рять­ся, сей­час бро­сит­ся к га­зе­те «Весть» и в одну ми­ну­ту оже­сто­чит­ся опять.

— Нет, лучше со­всем оди­чаю, лучше пусть буду с ди­ки­ми зверь­ми по лесам ски­тать­ся, но да не ска­жет никто, что рос­сий­ский дво­ря­нин, князь Урус-Кучум-Киль­ди-баев, от прин­ци­пов от­сту­пил!

И вот он оди­чал. Хоть в это время на­сту­пи­ла уже осень и мо­роз­цы сто­я­ли по­ря­доч­ные, но он не чув­ство­вал даже хо­ло­да. Весь он, с го­ло­вы до ног, оброс во­ло­са­ми, слов­но древ­ний Исав, а ногти у него сде­ла­лись, как же­лез­ные. Смор­кать­ся уж он давно пе­ре­стал, ходил же всё боль­ше на чет­ве­рень­ках и даже удив­лял­ся, как он пре­жде не за­ме­чал, что такой спо­соб про­гул­ки есть самый при­лич­ный и самый удоб­ный. Утра­тил даже спо­соб­ность про­из­но­сить чле­но­раз­дель­ные звуки и усво­ил себе какой-то осо­бен­ный по­бед­ный клик, сред­нее между сви­стом, ши­пе­ньем и ряв­ка­ньем. Но хво­ста ещё не при­обрёл.

Вый­дет он в свой парк, в ко­то­ром он когда-то нежил своё тело рых­лое, белое, рас­сып­ча­тое, как кошка, в один миг, взле­зет на самую вер­ши­ну де­ре­ва и сте­режёт от­ту­да. При­бе­жит, это, заяц, вста­нет на зад­ние лапки и при­слу­ши­ва­ет­ся, нет ли от­ку­да опас­но­сти,  — а он уж тут как тут. Слов­но стре­ла со­ско­чит с де­ре­ва, вце­пит­ся в свою до­бы­чу, разо­рвет её ног­тя­ми, да так со всеми внут­рен­но­стя­ми, даже со шку­рой, и съест.

И сде­лал­ся он силён ужас­но, до того силён, что даже счёл себя впра­ве войти в дру­же­ские сно­ше­ния с тем самым мед­ве­дем, ко­то­рый не­ко­гда по­смат­ри­вал на него в окош­ко.

— Хо­чешь, Ми­хай­ло Ива­ныч, по­хо­ды вме­сте на зай­цев будем де­лать?  — ска­зал он мед­ве­дю.

— Хо­теть  — от­че­го не хо­теть!  — от­ве­чал мед­ведь,  — толь­ко, брат, ты на­прас­но му­жи­ка этого уни­что­жил.

— А по­че­му так?

— А по­то­му, что му­жи­ка этого есть не в при­мер спо­соб­нее было, не­же­ли ва­ше­го брата дво­ря­ни­на. И по­то­му скажу тебе прямо: глу­пый ты по­ме­щик, хоть мне и друг!

(М. Е. Сал­ты­ков-Щед­рин «Дикий по­ме­щик»)

До­ждав­шись на­ча­ла ма­зу­роч­но­го мо­ти­ва, он бойко топ­нул одной ногой, вы­ки­нул дру­гую, и вы­со­кая, груз­ная фи­гу­ра его то тихо и плав­но, то шумно и бурно, с то­по­том по­дошв и ноги об ногу, за­дви­га­лась во­круг залы. Гра­ци­оз­ная фи­гу­ра Ва­рень­ки плыла около него, не­за­мет­но, во­вре­мя уко­ра­чи­вая или удли­няя шаги своих ма­лень­ких белых ат­лас­ных ножек. Вся зала сле­ди­ла за каж­дым дви­же­ни­ем пары. Я же не толь­ко лю­бо­вал­ся, но с вос­тор­жен­ным уми­ле­ни­ем смот­рел на них. Осо­бен­но уми­ли­ли меня его са­по­ги, об­тя­ну­тые штрип­ка­ми,  — хо­ро­шие опой­ко­вые са­по­ги, но не мод­ные, с ост­ры­ми, а ста­рин­ные, с чет­ве­ро-уголь­ны­ми нос­ка­ми и без каб­лу­ков, Оче­вид­но, са­по­ги были по­стро­е­ны ба­та­льон­ным са­пож­ни­ком. «Чтобы вы­во­зить и оде­вать лю­би­мую дочь, он не по­ку­па­ет мод­ных сапог, а носит до­мо­дель­ные»,  — думал я, и эти чет­ве­ро­уголь­ные носки сапог осо­бен­но уми­ля­ли меня. Видно было, что он когда-то тан­це­вал пре­крас­но, но те­перь был гру­зен, и ноги уже не были до­ста­точ­но упру­ги для всех тех кра­си­вых и быст­рых па, ко­то­рые он ста­рал­ся вы­де­лы­вать. Но он все-таки ловко про­шел два круга. Когда же он, быст­ро рас­ста­вив ноги, опять со­еди­нил их и, хотя и не­сколь­ко тя­же­ло, упал на одно ко­ле­но, а она, улы­ба­ясь и по­прав­ляя юбку, ко­то­рую он за­це­пил, плав­но про­шла во­круг него, все гром­ко за­ап­ло­ди­ро­ва­ли. С не­ко­то­рым уси­ли­ем при­под­няв­шись, он нежно, мило об­хва­тил дочь ру­ка­ми за уши и, по­це­ло­вав в лоб, под­вел ее ко мне, думая, что я тан­цую с ней. Я ска­зал, что не я ее ка­ва­лер.

— Ну, все равно, прой­ди­тесь те­перь вы с ней,  — ска­зал он, лас­ко­во улы­ба­ясь и вде­вая шпагу в пор­ту­пею.

Как бы­ва­ет, что вслед за одной вы­лив­шей­ся из бу­тыл­ки кап­лей со­дер­жи­мое ее вы­ли­ва­ет­ся боль­ши­ми стру­я­ми, так и в моей душе лю­бовь к Ва­рень­ке осво­бо­ди­ла всю скры­тую в моей душе спо­соб­ность любви. Я об­ни­мал в то время весь мир своей лю­бо­вью.

(Л. Н. Тол­стой «После бала»)

Кто не про­кли­нал стан­ци­он­ных смот­ри­те­лей, кто с ними не бра­ни­вал­ся? Кто, в ми­ну­ту гнева, не тре­бо­вал от них ро­ко­вой книги, дабы впи­сать в оную свою бес­по­лез­ную жа­ло­бу на при­тес­не­ние, гру­бость и не­ис­прав­ность? Кто не по­чи­та­ет их из­вер­га­ми че­ло­ве­че­ско­го рода, рав­ны­ми по­кой­ным по­дья­чим или, по край­ней мере, му­ром­ским раз­бой­ни­кам? Будем, од­на­ко, спра­вед­ли­вы, по­ста­ра­ем­ся войти в их по­ло­же­ние и, может быть, ста­нем су­дить о них го­раз­до снис­хо­ди­тель­нее. Что такое стан­ци­он­ный смот­ри­тель? Сущий му­че­ник че­тыр­на­дца­то­го клас­са, ограждённый своим чином токмо от по­бо­ев, и то не все­гда (ссы­ла­юсь на со­весть моих чи­та­те­лей). Ка­ко­ва долж­ность сего дик­та­то­ра, как на­зы­ва­ет его шут­ли­во князь Вя­зем­ский? Не на­сто­я­щая ли ка­тор­га? Покою ни днём, ни ночью. Всю до­са­ду, на­коп­лен­ную во время скуч­ной езды, пу­те­ше­ствен­ник вы­ме­ща­ет на смот­ри­те­ле. По­го­да не­снос­ная, до­ро­га сквер­ная, ямщик упря­мый, ло­ша­ди не везут  — а ви­но­ват смот­ри­тель. Входя в бед­ное его жи­ли­ще, про­ез­жа­ю­щий смот­рит на него как на врага; хо­ро­шо, если удаст­ся ему скоро из­ба­вить­ся от не­про­ше­но­го гостя; но если не слу­чит­ся ло­ша­дей?.. Боже! какие ру­га­тель­ства, какие угро­зы по­сып­лют­ся на его го­ло­ву! В дождь и сля­коть при­нуж­ден он бе­гать по дво­рам; в бурю, в кре­щен­ский мороз ухо­дит он в сени, чтоб толь­ко на ми­ну­ту от­дох­нуть от крика и толч­ков раз­дражённого по­сто­яль­ца. При­ез­жа­ет ге­не­рал; дро­жа­щий смот­ри­тель отдаёт ему две по­след­ние трой­ки, в том числе ку­рьер­скую. Ге­не­рал едет, не ска­зав ему спа­си­бо. Чрез пять минут  — ко­ло­коль­чик!.. и фельдъ­егерь бро­са­ет ему на стол свою по­до­рож­ную!.. Вник­нем во всё это хо­ро­шень­ко, и вме­сто не­го­до­ва­ния серд­це наше ис­пол­нит­ся ис­крен­ним со­стра­да­ни­ем. Ещё не­сколь­ко слов: в те­че­ние два­дца­ти лет сряду изъ­ез­дил я Рос­сию по всем на­прав­ле­ни­ям; почти все поч­то­вые трак­ты мне из­вест­ны; не­сколь­ко по­ко­ле­ний ям­щи­ков мне зна­ко­мы; ред­ко­го смот­ри­те­ля не знаю я в лицо, с ред­ким не имел я дела; лю­бо­пыт­ный запас пу­те­вых моих на­блю­де­ний на­де­юсь из­дать в не­про­дол­жи­тель­ном вре­ме­ни; по­ка­мест скажу толь­ко, что со­сло­вие стан­ци­он­ных смот­ри­те­лей пред­став­ле­но об­ще­му мне­нию в самом лож­ном виде.

(А. С. Пуш­кин «Стан­ци­он­ный смот­ри­тель»)