Давно, в ста­рин­ное время, жил у нас на улице ста­рый на вид че­ло­век. Он ра­бо­тал в куз­ни­це при боль­шой мос­ков­ской до­ро­ге; он ра­бо­тал под­руч­ным по­мощ­ни­ком у глав­но­го куз­не­ца, по­то­му что он плохо видел гла­за­ми и в руках у него мало было силы. Он носил в куз­ни­цу воду, песок и уголь, раз­ду­вал мехом горн, дер­жал кле­ща­ми го­ря­чее же­ле­зо на на­ко­валь­не, когда глав­ный куз­нец от­ко­вы­вал его, вво­дил ло­шадь в ста­нок, чтобы ко­вать ее, и делал вся­кую дру­гую ра­бо­ту, ко­то­рую нужно было де­лать. Звали его Ефи­мом, но все люди на­зы­ва­ли его Юшкой.

Он был мал ро­стом и худ; на смор­щен­ном лице его, вме­сто усов и бо­ро­ды, росли по от­дель­но­сти ред­кие седые во­ло­сы; глаза же у него были белые, как у слеп­ца, и в них все­гда сто­я­ла влага, как не­осты­ва­ю­щие слезы.

Юшка жил на квар­ти­ре у хо­зя­и­на куз­ни­цы, на кухне. Утром он шел в куз­ни­цу, а ве­че­ром шел об­рат­но на ноч­лег. Хо­зя­ин кор­мил его за ра­бо­ту хле­бом, щами и кашей, а чай, сахар и одеж­да у Юшки были свои; он их дол­жен по­ку­пать за свое жа­ло­вань  — семь руб­лей и ше­сть­де­сят ко­пе­ек в месяц. Но Юшка чаю не пил и са­ха­ру не по­ку­пал, он пил воду, а одеж­ду носил дол­гие годы одну и ту же без смены: летом он ходил в шта­нах и в блузе, чер­ных и за­коп­чен­ных от ра­бо­ты, про­жжен­ных ис­кра­ми на­сквозь, так что в не­сколь­ких ме­стах видно было его белое тело, и босой, зимою же он на­де­вал по­верх блузы еще по­лу­шу­бок, до­став­ший­ся ему от умер­ше­го отца, а ноги обу­вал в ва­лен­ки, ко­то­рые он под­ши­вал с осени, и носил вся­кую зиму всю жизнь одну и ту же пару.

Когда Юшка рано утром шел по улице в куз­ни­цу, то ста­ри­ки и ста­ру­хи поды­ма­лись и го­во­ри­ли, что вон Юшка уж ра­бо­тать пошел, пора вста­вать, и бу­ди­ли мо­ло­дых. А ве­че­ром, когда Юшка про­хо­дил на ноч­лег, то люди го­во­ри­ли, что пора ужи­нать и спать ло­жить­ся  — вон и Юшка уж спать пошел.

А малые дети и даже те, ко­то­рые стали под­рост­ка­ми, они, увидя тихо бре­ду­ще­го ста­ро­го Юшку, пе­ре­ста­ва­ли иг­рать на улице, бе­жа­ли за Юшкой и кри­ча­ли:

—  Вон Юшка идет! Вон Юшка!

Дети под­ни­ма­ли с земли сухие ветки, ка­меш­ки, сор гор­стя­ми и бро­са­ли в Юшку.

—  Юшка!  — кри­ча­ли дети.  —  Ты прав­да Юшка?

Ста­рик ни­че­го не от­ве­чал детям и не оби­жал­ся на них; он шел так же тихо, как пре­жде, и не за­кры­вал сво­е­го лица, в ко­то­рое по­па­да­ли ка­меш­ки и зем­ля­ной сор.

Дети удив­ля­лись Юшке, что он живой, а сам не сер­ча­ет на них. И они снова окли­ка­ли ста­ри­ка:

—  Юшка, ты прав­да или нет?

Затем дети снова бро­са­ли в него пред­ме­ты с земли, под­бе­га­ли к нему, тро­га­ли его и тол­ка­ли, не по­ни­мая, по­че­му он не по­ру­га­ет их, не возь­мет хво­ро­сти­ну и не по­го­нит­ся за ними, как все боль­шие люди де­ла­ют. Дети не знали дру­го­го та­ко­го че­ло­ве­ка, и они ду­ма­ли  — вправ­ду ли Юшка живой? По­тро­гав Юшку ру­ка­ми или уда­рив его, они ви­де­ли, что он твер­дый и живой.

Тогда дети опять тол­ка­ли Юшку и ки­да­ли в него комья земли,  — пусть он лучше злит­ся, раз он вправ­ду живет на свете. Но Юшка шел и мол­чал. Тогда сами дети на­чи­на­ли сер­чать на Юшку. Им было скуч­но и не­хо­ро­шо иг­рать, если Юшка все­гда мол­чит, не пу­га­ет их и не го­нит­ся за ними. И они еще силь­нее тол­ка­ли ста­ри­ка и кри­ча­ли вкруг него, чтоб он ото­звал­ся им злом и раз­ве­се­лил их. Тогда бы они от­бе­жа­ли от него и в ис­пу­ге, в ра­до­сти снова бы драз­ни­ли его из­да­ли и звали к себе, убе­гая затем пря­тать­ся в су­мрак ве­че­ра, в сени домов, в за­рос­ли садов и ого­ро­дов. Но Юшка не тро­гал их и не от­ве­чал им.

(А. Пла­то­нов «Юшка»)