Наши пу­те­ше­ствен­ни­ки толь­ко не­сколь­ко минут оста­нав­ли­ва­лись для обеда, при­чем ехав­ший с ними отряд из де­ся­ти ко­за­ков сле­зал с ло­ша­дей, от­вя­зы­вал де­ре­вян­ные ба­клаж­ки с го­рел­кою и тыквы, упо­треб­ля­е­мые вме­сто со­су­дов. Ели толь­ко хлеб с салом или коржи, пили толь­ко по одной чарке, един­ствен­но для под­креп­ле­ния, по­то­му что Тарас Буль­ба не поз­во­лял ни­ко­гда на­пи­вать­ся в до­ро­ге, и про­дол­жа­ли путь до ве­че­ра. Ве­че­ром вся степь со­вер­шен­но пе­ре­ме­ня­лась. Все пест­рое про­стран­ство ее охва­ты­ва­лось по­след­ним ярким от­блес­ком солн­ца и по­сте­пен­но тем­не­ло, так что видно было, как тень пе­ре­бе­га­ла по нем, и она ста­но­ви­лась темно-зе­ле­ною; ис­па­ре­ния поды­ма­лись гуще, каж­дый цве­ток, каж­дая трав­ка ис­пус­ка­ла амбру, и вся степь ку­ри­лась бла­го­во­ни­ем. По небу, из­го­лу­ба-тем­но­му, как будто ис­по­лин­скою ки­стью на­ля­па­ны были ши­ро­кие по­ло­сы из ро­зо­во­го зо­ло­та; из­ред­ка бе­ле­ли кло­ка­ми лег­кие и про­зрач­ные об­ла­ка, и самый све­жий, обо­льсти­тель­ный, как мор­ские волны, ве­те­рок едва ко­лы­хал­ся по вер­хуш­кам травы и чуть до­тро­ги­вал­ся до щек. Вся му­зы­ка, на­пол­няв­шая день, ути­ха­ла и сме­ня­лась дру­гою. Пест­рые овраж­ки вы­пол­зы­ва­ли из нор своих, ста­но­ви­лись на зад­ние лапки и огла­ша­ли степь сви­стом. Тре­ща­ние куз­не­чи­ков ста­но­ви­лось слыш­нее. Ино­гда слы­шал­ся , из ка­ко­го-ни­будь уеди­нен­но­го озера крик ле­бе­дя и, как се­реб­ро, от­да­вал­ся в воз­ду­хе. Пу­те­ше­ствен­ни­ки, оста­но­вив­шись среди полей, из­би­ра­ли ноч­лег, рас­кла­ды­ва­ли огонь и ста­ви­ли на него котел, в ко­то­ром ва­ри­ли себе кулиш; пар от­де­лял­ся и кос­вен­но ды­мил­ся на воз­ду­хе. По­ужи­нав, ко­за­ки ло­жи­лись спать, пу­стив­ши по траве спу­тан­ных коней своих. Они рас­ки­ды­ва­лись на свит­ках. На них прямо гля­де­ли ноч­ные звез­ды. Они слы­ша­ли своим ухом весь бес­чис­лен­ный мир на­се­ко­мых, на­пол­няв­ших траву, весь их треск, свист, кра­ка­нье; все это звуч­но раз­да­ва­лось среди ночи, очи­ща­лось в све­жем ноч­ном воз­ду­хе и до­хо­ди­ло до слуха гар­мо­ни­че­ским. Если же кто-ни­будь из них поды­мал­ся и вста­вал на время, то ему пред­став­ля­лась степь усе­ян­ною бле­стя­щи­ми ис­кра­ми све­тя­щих­ся чер­вей. Ино­гда ноч­ное небо в раз­ных ме­стах осве­ща­лось даль­ним за­ре­вом от вы­жи­га­е­мо­го по лугам и рекам су­хо­го трост­ни­ка, и тем­ная ве­ре­ни­ца ле­бе­дей, ле­тев­ших на север, вдруг осве­ща­лась се­реб­ря­но-ро­зо­вым све­том, и тогда ка­за­лось, что крас­ные плат­ки ле­те­ли по тем­но­му небу.

Пу­те­ше­ствен­ни­ки ехали без вся­ких при­клю­че­ний. Нигде не по­па­да­лись им де­ре­вья, все та же бес­ко­неч­ная, воль­ная, пре­крас­ная степь. По вре­ме­нам толь­ко в сто­ро­не си­не­ли вер­хуш­ки от­да­лен­но­го леса, тя­нув­ше­го­ся по бе­ре­гам Дне­пра. Один толь­ко раз Тарас ука­зал сы­но­вьям на ма­лень­кую, чер­нев­шую в даль­ней траве точку, ска­зав­ши: «Смот­ри­те, детки, вон ска­чет та­та­рин!» Ма­лень­кая го­лов­ка с усами уста­ви­ла из­да­ли прямо на них узень­кие глаза свои, по­ню­ха­ла воз­дух, как гон­чая со­ба­ка, и, как серна, про­па­ла, уви­дев­ши, что ко­за­ков было три­на­дцать че­ло­век. «А ну, дети, по­про­буй­те до­гнать та­та­ри­на!, и не про­буй­те  — во­ве­ки не пой­ма­е­те: у него конь быст­рее моего Черта». Од­на­ко ж Буль­ба взял предо­сто­рож­ность, опа­са­ясь где-ни­будь скрыв­шей­ся за­са­ды. Они при­ска­ка­ли к не­боль­шой речке, на­зы­вав­шей­ся Та­тар­кою, впа­да­ю­щей в Днепр, ки­ну­лись в воду с ко­ня­ми сво­и­ми и долго плыли по ней, чтобы скрыть след свой, и тогда уже, вы­брав­шись на берег, они про­дол­жа­ли далее путь.

(Н. В. Го­голь «Тарас Буль­ба»)