Когда я вышел на поле, где был их дом, я уви­дал в конце его, по на­прав­ле­нию гу­ля­нья, что-то боль­шое, чер­ное и услы­хал до­но­сив­ши­е­ся от­ту­да звуки флей­ты и ба­ра­ба­на. В душе у меня все время пело и из­ред­ка слы­шал­ся мотив ма­зур­ки. Но это была какая-то дру­гая, жест­кая, не­хо­ро­шая му­зы­ка.

«Что это такое?»  — по­ду­мал я и по про­ез­жен­ной по­се­ре­ди­не поля скольз­кой до­ро­ге пошел по на­прав­ле­нию зву­ков. Прой­дя шагов сто, я из-за ту­ма­на стал раз­ли­чать много чер­ных людей. Оче­вид­но, сол­да­ты. «Верно, уче­нье»,  — по­ду­мал я и вме­сте с куз­не­цом в за­са­лен­ном по­лу­шуб­ке и фар­ту­ке, нес­шим что-то и шед­шим пе­ре­до мной, по­до­шел ближе. Сол­да­ты в чер­ных мун­ди­рах сто­я­ли двумя ря­да­ми друг про­тив друга, держа ружья к ноге, и не дви­га­лись. По­за­ди их сто­я­ли ба­ра­бан­щик и флейт­щик и не пе­ре­ста­вая по­вто­ря­ли всё ту же не­при­ят­ную, визг­ли­вую ме­ло­дию.

—  Что это они де­ла­ют?  — спро­сил я у куз­не­ца, оста­но­вив­ше­го­ся рядом со мною.

—  Та­та­ри­на го­ня­ют за побег,  — сер­ди­то ска­зал куз­нец, взгля­ды­вая в даль­ний конец рядов.

Я стал смот­реть туда же и уви­дал по­сре­ди рядов что-то страш­ное, при­бли­жа­ю­ще­е­ся ко мне. При­бли­жа­ю­ще­е­ся ко мне был ого­лен­ный по пояс че­ло­век, при­вя­зан­ный к ру­жьям двух сол­дат, ко­то­рые вели его. Рядом с ним шел вы­со­кий во­ен­ный в ши­не­ли и фу­раж­ке, фи­гу­ра ко­то­ро­го по­ка­за­лась мне зна­ко­мой. Дер­га­ясь всем телом, шле­пая но­га­ми по та­ло­му снегу, на­ка­зы­ва­е­мый, под сы­пав­ши­ми­ся с обеих сто­рон на него уда­ра­ми, по­дви­гал­ся ко мне, то опро­ки­ды­ва­ясь назад  — и тогда унтер-офи­це­ры, вед­шие его за ружья, тол­ка­ли его впе­ред, то падая на­пе­ред  — и тогда унтер-офи­це­ры, удер­жи­вая его от па­де­ния, тя­ну­ли его назад. И не от­ста­вая от него, шел твер­дой, по­дра­ги­ва­ю­щей по­ход­кой вы­со­кий во­ен­ный. Это был ее отец, с своим ру­мя­ным лицом и бе­лы­ми усами и ба­кен­бар­да­ми.

(Л. Н. Тол­стой «После бала»)