До­ждав­шись на­ча­ла ма­зу­роч­но­го мо­ти­ва, он бойко топ­нул одной ногой, вы­ки­нул дру­гую, и вы­со­кая, груз­ная фи­гу­ра его то тихо и плав­но, то шумно и бурно, с то­по­том по­дошв и ноги об ногу, за­дви­га­лась во­круг залы. Гра­ци­оз­ная фи­гу­ра Ва­рень­ки плыла около него, не­за­мет­но, во­вре­мя уко­ра­чи­вая или удли­няя шаги своих ма­лень­ких белых ат­лас­ных ножек. Вся зала сле­ди­ла за каж­дым дви­же­ни­ем пары. Я же не толь­ко лю­бо­вал­ся, но с вос­тор­жен­ным уми­ле­ни­ем смот­рел на них. Осо­бен­но уми­ли­ли меня его са­по­ги, об­тя­ну­тые штрип­ка­ми,  — хо­ро­шие опой­ко­вые са­по­ги, но не мод­ные, с ост­ры­ми, а ста­рин­ные, с чет­ве­ро­уголь­ны­ми нос­ка­ми и без каб­лу­ков. Оче­вид­но, са­по­ги были по­стро­е­ны ба­та­льон­ным са­пож­ни­ком. «Чтобы вы­во­зить и оде­вать лю­би­мую дочь, он не по­ку­па­ет

мод­ных сапог, а носит до­мо­дель­ные»,  — думал я, и эти чет­ве­ро­уголь­ные носки сапог осо­бен­но уми­ля­ли меня. Видно было, что он когда-то тан­це­вал пре­крас­но, но те­перь был гру­зен, и ноги уже не были до­ста­точ­но упру­ги для всех тех кра­си­вых и быст­рых па, ко­то­рые он ста­рал­ся вы­де­лы­вать. Но он всё-таки ловко прошёл два круга. Когда же он, быст­ро рас­ста­вив ноги, опять со­еди­нил их и, хотя и не­сколь­ко тя­же­ло, упал на одно ко­ле­но, а она, улы­ба­ясь и по­прав­ляя юбку, ко­то­рую он за­це­пил, плав­но про­шла во­круг него, все гром­ко за­ап­ло­ди­ро­ва­ли. С не­ко­то­рым уси­ли­ем при­под­няв­шись, он нежно, мило об­хва­тил дочь ру­ка­ми за уши и, по­це­ло­вав в лоб, подвёл её ко мне, думая, что я тан­цую с ней. Я ска­зал, что не я её ка­ва­лер.

— Ну, всё равно, прой­ди­тесь те­перь вы с ней,  — ска­зал он, лас­ко­во улы­ба­ясь и вде­вая шпагу в пор­ту­пею.

Как бы­ва­ет, что вслед за одной вы­лив­шей­ся из бу­тыл­ки кап­лей со­дер­жи­мое её вы­ли­ва­ет­ся боль­ши­ми стру­я­ми, так и в моей душе лю­бовь к Ва­рень­ке осво­бо­ди­ла всю скры­тую в моей душе спо­соб­ность любви. Я об­ни­мал в то время весь мир своей лю­бо­вью.

Я любил и хо­зяй­ку в фе­ро­ньер­ке, с её ели­са­ве­тин­ским бю­стом, и её мужа, и её го­стей, и её ла­ке­ев, и даже дув­ше­го­ся на меня ин­же­не­ра Ани­си­мо­ва. К отцу же её, с его до­маш­ни­ми са­по­га­ми и лас­ко­вой, по­хо­жей на неё, улыб­кой, я ис­пы­ты­вал в то время какое-то вос­тор­жен­но-неж­ное чув­ство.

(Л. Н. Тол­стой. «После бала» )

День был жар­кий. В трех вер­стах от стан­ции *** стало на­кра­пы­вать, и через ми­ну­ту про­лив­ной дождь вы­мо­чил меня до по­след­ней нитки. По при­ез­де на стан­цию  — пер­вая за­бо­та была по­ско­рее пе­ре­одеть­ся, вто­рая  — спро­сить себе чаю. «Эй, Дуня!  — за­кри­чал смот­ри­тель.  — По­ставь са­мо­вар да сходи за слив­ка­ми». При сих сло­вах вышла из-за пе­ре­го­род­ки де­воч­ка лет че­тыр­на­дца­ти и по­бе­жа­ла в сени. Кра­со­та ее меня по­ра­зи­ла. «Это твоя дочка?»  — спро­сил я смот­ри­те­ля. «Дочка-с,  — от­ве­чал он с видом до­воль­но­го са­мо­лю­бия,  — да такая ра­зум­ная, такая про­вор­ная, вся в по­кой­ни­цу мать». Тут он при­нял­ся пе­ре­пи­сы­вать мою по­до­рож­ную, а я за­нял­ся рас­смот­ре­ни­ем кар­ти­нок, укра­шав­ших его сми­рен­ную, но опрят­ную оби­тель. Они изоб­ра­жа­ли ис­то­рию блуд­но­го сына. В пер­вой по­чтен­ный ста­рик в кол­па­ке и шла­фор­ке от­пус­ка­ет бес­по­кой­но­го юношу, ко­то­рый по­спеш­но при­ни­ма­ет его бла­го­сло­ве­ние и мешок с день­га­ми. В дру­гой яр­ки­ми чер­та­ми изоб­ра­же­но раз­врат­ное по­ве­де­ние мо­ло­до­го че­ло­ве­ка: он сидит за сто­лом, окру­жен­ный лож­ны­ми дру­зья­ми и бес­стыд­ны­ми жен­щи­на­ми. Далее, про­мо­тав­ший­ся юноша, в ру­би­ще и в тре­уголь­ной шляпе, пасет сви­ней и раз­де­ля­ет с ними тра­пе­зу; в его лице изоб­ра­же­ны глу­бо­кая пе­чаль и рас­ка­я­ние. На­ко­нец пред­став­ле­но воз­вра­ще­ние его к отцу; доб­рый ста­рик в том же кол­па­ке и шла­фор­ке вы­бе­га­ет к нему нав­стре­чу: блуд­ный сын стоит на ко­ле­нах; в пер­спек­ти­ве повар уби­ва­ет упи­тан­но­го тель­ца, и стар­ший брат во­про­ша­ет слуг о при­чи­не та­ко­вой ра­до­сти. Под каж­дой кар­тин­кой про­чел я при­лич­ные не­мец­кие стихи. Все это до­ны­не со­хра­ни­лось в моей па­мя­ти, так же как и горш­ки с баль­за­ми­ном, и кро­вать с пест­рой за­на­вес­кою, и про­чие пред­ме­ты, меня в то время окру­жав­шие. Вижу, как те­перь, са­мо­го хо­зя­и­на, че­ло­ве­ка лет пя­ти­де­ся­ти, све­же­го и бодро­го, и его длин­ный зе­ле­ный сер­тук с тремя ме­да­ля­ми на по­ли­ня­лых лен­тах.

Не успел я рас­пла­тить­ся со ста­рым моим ям­щи­ком, как Дуня воз­вра­ти­лась с са­мо­ва­ром. Ма­лень­кая ко­кет­ка со вто­ро­го взгля­да за­ме­ти­ла впе­чат­ле­ние, про­из­ве­ден­ное ею на меня; она по­ту­пи­ла боль­шие го­лу­бые глаза; я стал с нею раз­го­ва­ри­вать, она от­ве­ча­ла мне безо вся­кой ро­бо­сти, как де­вуш­ка, ви­дев­шая свет. Я пред­ло­жил отцу ее ста­кан пуншу; Дуне подал я чашку чаю, и мы втро­ем на­ча­ли бе­се­до­вать, как будто век были зна­ко­мы.

Ло­ша­ди были давно го­то­вы, а мне все не хо­те­лось рас­стать­ся со смот­ри­те­лем и его доч­кой. На­ко­нец я с ними про­стил­ся; отец по­же­лал мне доб­ро­го пути, а дочь про­во­ди­ла до те­ле­ги.

(А. С. Пуш­кин «Стан­ци­он­ный смот­ри­тель» )

Ге­не­ра­лы по­ник­ли го­ло­ва­ми. Все, на что бы они ни об­ра­ти­ли взоры,  — все сви­де­тель­ство­ва­ло об еде. Соб­ствен­ные их мысли зло­умыш­ля­ли про­тив них, ибо как они ни ста­ра­лись от­го­нять пред­став­ле­ния о биф­штек­сах, но пред­став­ле­ния эти про­би­ва­ли себе путь на­силь­ствен­ным об­ра­зом.

И вдруг ге­не­ра­ла, ко­то­рый был учи­те­лем кал­ли­гра­фии, оза­ри­ло вдох­но­ве­ние...

—  А что, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство,  — ска­зал он ра­дост­но,  —  если бы нам найти му­жи­ка?

—  То есть как же... му­жи­ка?

—  Ну, да, про­сто­го му­жи­ка... какие обык­но­вен­но бы­ва­ют му­жи­ки! Он бы нам сей­час и булок бы подал, и ряб­чи­ков бы на­ло­вил, и рыбы!

—  Гм... му­жи­ка... но где же его взять, этого му­жи­ка, когда его нет?

—  Как нет му­жи­ка  — мужик везде есть, стоит толь­ко по­ис­кать его! На­вер­ное, он где-ни­будь спря­тал­ся, от ра­бо­ты от­лы­ни­ва­ет!

Мысль эта до того обод­ри­ла ге­не­ра­лов, что они вско­чи­ли как встре­пан­ные и пу­сти­лись отыс­ки­вать му­жи­ка.

Долго они бро­ди­ли по ост­ро­ву без вся­ко­го успе­ха, но, на­ко­нец, ост­рый запах мя­кин­но­го хлеба и кис­лой ов­чи­ны навел их на след. Под де­ре­вом, брю­хом квер­ху и под­ло­жив под го­ло­ву кулак, спал гро­мад­ней­ший му­жи­чи­на и самым на­халь­ным об­ра­зом укло­нял­ся от ра­бо­ты. Не­го­до­ва­нию ге­не­ра­лов пре­де­ла не было.

—  Спишь, ле­же­бок!  — на­ки­ну­лись они на него,  — не­бось и ухом не ве­дешь, что тут два ге­не­ра­ла вто­рые сутки с го­ло­да уми­ра­ют! сей­час марш ра­бо­тать!

Встал му­жи­чи­на: видит, что ге­не­ра­лы стро­гие. Хотел было дать от них стреч­ка, но они так и за­ко­че­не­ли, вце­пив­шись в него.

И зачал он перед ними дей­ство­вать.

Полез спер­ва-на­пер­во на де­ре­во и на­рвал ге­не­ра­лам по де­сят­ку самых спе­лых яб­ло­ков, а себе взял одно, кис­лое. Потом по­ко­пал­ся в земле  — и добыл от­ту­да кар­то­фе­лю; потом взял два куска де­ре­ва, потер их друг об друж­ку  — и из­влек огонь. Потом из соб­ствен­ных волос сде­лал силок и пой­мал ряб­чи­ка. На­ко­нец, раз­вел огонь и напек столь­ко раз­ной про­ви­зии, что ге­не­ра­лам при­шло даже на мысль: «Не дать ли и ту­не­яд­цу ча­стич­ку?»

Смот­ре­ли ге­не­ра­лы на эти му­жиц­кие ста­ра­ния, и серд­ца у них ве­се­ло иг­ра­ли. Они уже за­бы­ли, что вчера чуть не умер­ли с го­ло­ду, а ду­ма­ли: «Вот как оно хо­ро­шо быть ге­не­ра­ла­ми  — нигде не про­па­дешь!»

—  До­воль­ны ли вы, гос­по­да ге­не­ра­лы?  — спра­ши­вал между тем му­жи­чи­на-ле­же­бок.

—  До­воль­ны, лю­без­ный друг, видим твое усер­дие!  — от­ве­ча­ли ге­не­ра­лы.

—  Не поз­во­ли­те ли те­перь от­дох­нуть?

—  От­дох­ни, дру­жок, толь­ко свей пре­жде ве­ре­воч­ку.

На­брал сей­час му­жи­чи­на дикой ко­ноп­ли, раз­мо­чил в воде, по­ко­ло­тил, помял  — и к ве­че­ру ве­рев­ка была го­то­ва. Этою ве­рев­кою ге­не­ра­лы при­вя­за­ли му­жи­чи­ну к де­ре­ву, чтоб не убег, а сами легли спать.

(М. Е. Сал­ты­ков-Щед­рин «По­весть о том, как один мужик двух ге­не­ра­лов про­кор­мил»)

Как вски­нул­ся Ан­дрий! Как за­бун­то­ва­ла по всем жил­кам мо­ло­дая кровь! Уда­рив ост­ры­ми шпо­ра­ми коня, во весь дух по­ле­тел он за ка­за­ка­ми, не глядя назад, не видя, что по­за­ди толь­ко всего два­дцать че­ло­век по­спе­ва­ло за ним; а ка­за­ки ле­те­ли во всю прыть на конях и прямо по­во­ро­ти­ли к лесу. Разо­гнал­ся на коне Ан­дрий и чуть было уже не на­стиг­нул Го­ло­ко­пы­тен­ка, как вдруг чья-то силь­ная рука ухва­ти­ла за повод его коня. Огля­нул­ся Ан­дрий: перед ним Тарас! За­тряс­ся он всем телом и вдруг стал бле­ден, как школь­ник, не­осто­рож­но за­драв­ший сво­е­го то­ва­ри­ща и по­лу­чив­ший за то от него удар ли­ней­кою по лбу, вспы­хи­ва­ет, как огонь, бе­ше­ный вска­ки­ва­ет с лавки и го­нит­ся за ис­пу­ган­ным то­ва­ри­щем своим, го­то­вый разо­рвать его на части, и вдруг на­тал­ки­ва­ет­ся на вхо­дя­ще­го в класс учи­те­ля: вмиг при­ти­ха­ет бе­ше­ный порыв и упа­да­ет бес­силь­ная ярость. По­доб­но тому, в один миг про­пал, как бы не бывал вовсе, гнев Ан­д­рия. И видел он перед собою од­но­го толь­ко страш­но­го отца.

—  Ну, что ж те­перь мы будем де­лать?  — ска­зал Тарас, смот­ря прямо ему в очи.

Но ни­че­го не мог на то ска­зать Ан­дрий и стоял, по­ту­пив­ши в землю очи.

—  Что, сынку! по­мог­ли тебе твои ляхи?

Ан­дрий был без­от­ве­тен.

—  Так про­дать? про­дать веру? про­дать своих? Стой же, сле­зай с коня!

По­кор­но, как ре­бе­нок, слез он с коня и оста­но­вил­ся ни жив ни мертв перед Та­ра­сом.

—  Стой и не ше­ве­лись! Я тебя по­ро­дил, я тебя и убью!  — ска­зал Тарас и, от­сту­пив­ши шаг назад, снял с плеча ружье.

Бле­ден как по­лот­но был Ан­дрий; видно было, как тихо ше­ве­ли­лись уста его и как он про­из­но­сил чье-то имя; но это не было имя от­чиз­ны, или ма­те­ри, или бра­тьев  — это было имя пре­крас­ной по­ляч­ки. Тарас вы­стре­лил. Как хлеб­ный колос, под­ре­зан­ный сер­пом, как мо­ло­дой ба­ра­шек, по­чу­яв­ший под серд­цем смер­тель­ное же­ле­зо, повис он го­ло­вой и по­ва­лил­ся на траву, не ска­зав­ши ни од­но­го слова. Оста­но­вил­ся сы­но­убий­ца и гля­дел долго на без­ды­хан­ный труп. Он был и мерт­вый пре­кра­сен: му­же­ствен­ное лицо его, не­дав­но ис­пол­нен­ное силы и не­по­бе­ди­мо­го для жен оча­ро­ва­нья, все еще вы­ра­жа­ло чуд­ную кра­со­ту; чер­ные брови, как тра­ур­ный бар­хат, от­те­ня­ли его по­блед­нев­шие черты.

—  Чем бы не казак?  — ска­зал Тарас,  — и ста­ном вы­со­кий, и чер­но­бро­вый, и лицо как у дво­ря­ни­на, и рука была креп­ка в бою! Про­пал! про­пал бес­слав­но, как под­лая со­ба­ка!

—  Бать­ко, что ты сде­лал? это ты убил его?  — ска­зал подъ­е­хав­ший в это время Остап.

Тарас кив­нул го­ло­вою. При­сталь­но по­гля­дел мерт­во­му в очи Остап. Жалко ему стало брата, и про­го­во­рил он тут же:

—  Пре­да­дим же, бать­ко, его чест­но земле, чтобы не на­ру­га­лись над ним враги и не рас­тас­ка­ли бы его тела хищ­ные птицы.

—  По­гре­бут его и без нас!  — ска­зал Тарас,  — будут у него пла­каль­щи­ки и утеш­ни­цы!

(Н. В. Го­голь «Тарас Буль­ба»)

Они шли с от­кры­ты­ми го­ло­ва­ми, с длин­ны­ми чу­ба­ми; бо­ро­ды у них были от­пу­ще­ны. Они шли не бо­яз­ли­во, не угрю­мо, но с какою⁠-⁠то тихою гор­де­ли­во­стию; их пла­тья из до­ро­го­го сукна из­но­си­лись и бол­та­лись на них вет­хи­ми лос­ку­тья­ми, они не гля­де­ли и не кла­ня­лись на­ро­ду. Впе­ре­ди всех шел Остап. Что по­чув­ство­вал ста­рый Тарас, когда уви­дел сво­е­го Оста­па? Что было тогда в его серд­це! Он гля­дел на него из толпы и не про­ро­нил ни од­но­го дви­же­ния его. Они при­бли­зи­лись уже к лоб­но­му месту. Остап оста­но­вил­ся. Ему пер­во­му при­хо­ди­лось вы­пить эту тя­же­лую чашу. Он гля­нул на своих, под­нял руку вверх и про­из­нес гром­ко:

—  Дай же, Боже, чтобы все, какие тут ни стоят ере­ти­ки, не услы­ша­ли, не­че­сти­вые, как му­чит­ся хри­сти­а­нин! чтобы ни один из нас не про­мол­вил ни од-ного слова!

После этого он при­бли­зил­ся к эша­фо­ту.

—  Добре, сынку, добре!  —  ска­зал тихо Буль­ба и уста­вил в землю свою седую го­ло­ву.

Палач сдер­нул с него вет­хие лох­мо­тья; ему увя­за­ли руки и ноги в на­роч­но сде­лан­ные стан­ки, и... не будем сму­щать чи­та­те­лей кар­ти­ною ад­ских мук, от ко­то­рых дыбом под­ня­лись бы их во­ло­сы. Они были по­рож­де­ние то­гдаш­не­го гру­бо­го, сви­ре­по­го века, когда че­ло­век вел еще кро­ва­вую жизнь одних во­ин­ских по­дви­гов и за­ка­лил­ся в ней душою, не чуя че­ло­ве­че­ства. На­прас­но не­ко­то­рые, не­мно­гие, быв­шие ис­клю­че­ни­я­ми из века, яв­ля­лись про­тив­ни­ка­ми сих ужас­ных мер. На­прас­но ко­роль и мно­гие ры­ца­ри, про­свет­лен­ные умом и душой, пред­став­ля­ли, что по­доб­ная же­сто­кость на­ка­за­ний может толь­ко раз­жечь мще­ние ка­зац­кой нации. Но власть ко­ро­ля и умных мне­ний была ничто пред бес­по­ряд­ком и дерз­кой волею го­су­дар­ствен­ных маг­на­тов, ко­то­рые своей не­об­ду­ман­но­стью, не­по­сти­жи­мым от­сут­стви­ем вся­кой даль­но­вид­но­сти, дет­ским са­мо­лю­би­ем и ни­чтож­ною гор­до­стью пре­вра­ти­ли сейм в са­ти­ру на прав­ле­ние. Остап вы­но­сил тер­за­ния и пытки, как ис­по­лин. Ни крика, ни стона не было слыш­но даже тогда, когда стали пе­ре­би­вать ему на руках и ногах кости, когда ужас­ный хряск их по­слы­шал­ся среди мерт­вой толпы от­да­лен­ны­ми зри­те­ля­ми, когда па­нян­ки от­во­ро­ти­ли глаза свои,  — ничто, по­хо­жее на стон, не вы­рва­лось из уст его; не дрог­ну­лось лицо его. Тарас стоял в толпе, по­ту­пив го­ло­ву и в то же время гордо при­под­няв очи, одоб­ри­тель­но толь­ко го­во­рил: «Добре, сынку, добре!»

(Н. В. Го­голь «Тарас Буль­ба»)

Когда я вышел на поле, где был их дом, я уви­дал в конце его, по на­прав­ле­нию гу­ля­нья, что-то боль­шое, чер­ное и услы­хал до­но­сив­ши­е­ся от­ту­да звуки флей­ты и ба­ра­ба­на. В душе у меня все время пело и из­ред­ка слы­шал­ся мотив ма­зур­ки. Но это была какая-то дру­гая, жест­кая, не­хо­ро­шая му­зы­ка.

«Что это такое?»  — по­ду­мал я и по про­ез­жен­ной по­се­ре­ди­не поля скольз­кой до­ро­ге пошел по на­прав­ле­нию зву­ков. Прой­дя шагов сто, я из-за ту­ма­на стал раз­ли­чать много чер­ных людей. Оче­вид­но, сол­да­ты. «Верно, уче­нье»,  — по­ду­мал я и вме­сте с куз­не­цом в за­са­лен­ном по­лу­шуб­ке и фар­ту­ке, нес­шим что-то и шед­шим пе­ре­до мной, по­до­шел ближе. Сол­да­ты в чер­ных мун­ди­рах сто­я­ли двумя ря­да­ми друг про­тив друга, держа ружья к ноге, и не дви­га­лись. По­за­ди их сто­я­ли ба­ра­бан­щик и флейт­щик и не пе­ре­ста­вая по­вто­ря­ли всё ту же не­при­ят­ную, визг­ли­вую ме­ло­дию.

—  Что это они де­ла­ют?  — спро­сил я у куз­не­ца, оста­но­вив­ше­го­ся рядом со мною.

—  Та­та­ри­на го­ня­ют за побег,  — сер­ди­то ска­зал куз­нец, взгля­ды­вая в даль­ний конец рядов.

Я стал смот­реть туда же и уви­дал по­сре­ди рядов что-то страш­ное, при­бли­жа­ю­ще­е­ся ко мне. При­бли­жа­ю­ще­е­ся ко мне был ого­лен­ный по пояс че­ло­век, при­вя­зан­ный к ру­жьям двух сол­дат, ко­то­рые вели его. Рядом с ним шел вы­со­кий во­ен­ный в ши­не­ли и фу­раж­ке, фи­гу­ра ко­то­ро­го по­ка­за­лась мне зна­ко­мой. Дер­га­ясь всем телом, шле­пая но­га­ми по та­ло­му снегу, на­ка­зы­ва­е­мый, под сы­пав­ши­ми­ся с обеих сто­рон на него уда­ра­ми, по­дви­гал­ся ко мне, то опро­ки­ды­ва­ясь назад  — и тогда унтер-офи­це­ры, вед­шие его за ружья, тол­ка­ли его впе­ред, то падая на­пе­ред  — и тогда унтер-офи­це­ры, удер­жи­вая его от па­де­ния, тя­ну­ли его назад. И не от­ста­вая от него, шел твер­дой, по­дра­ги­ва­ю­щей по­ход­кой вы­со­кий во­ен­ный. Это был ее отец, с своим ру­мя­ным лицом и бе­лы­ми усами и ба­кен­бар­да­ми.

(Л. Н. Тол­стой «После бала»)

Отец Ва­рень­ки был очень кра­си­вый, стат­ный, вы­со­кий и све­жий ста­рик. Лицо у него было очень ру­мя­ное, с бе­лы­ми под­ви­ты­ми усами, бе­лы­ми же, под­ве­ден­ны­ми к усам ба­кен­бар­да­ми и с за­че­сан­ны­ми впе­ред ви­соч­ка­ми, и та же лас­ко­вая, ра­дост­ная улыб­ка, как и у до­че­ри, была в его бле­стя­щих гла­зах и губах. Сло­жен он был пре­крас­но, с ши­ро­кой, не­бо­га­то укра­шен­ной ор­де­на­ми, вы­пя­чи­ва­ю­щей­ся по-во­ен­но­му гру­дью, с силь­ны­ми пле­ча­ми и длин­ны­ми строй­ны­ми но­га­ми. Он был во­ин­ский на­чаль­ник типа ста­ро­го слу­жа­ки ни­ко­ла­ев­ской вы­прав­ки.

Когда мы по­до­шли к две­рям, пол­ков­ник от­ка­зы­вал­ся, го­во­ря, что он ра­зу­чил­ся тан­це­вать, но все-таки, улы­ба­ясь, за­ки­нув на левую сто­ро­ну руку, вынул шпагу из пор­ту­пеи, отдал ее услуж­ли­во­му мо­ло­до­му че­ло­ве­ку и, на­тя­нув зам­ше­вую пер­чат­ку на пра­вую руку,  — «надо все по за­ко­ну»,  — улы­ба­ясь, ска­зал он, взял руку до­че­ри и стал в чет­верть обо­ро­та, вы­жи­дая такт.

До­ждав­шись на­ча­ла ма­зу­роч­но­го мо­ти­ва, он бойко топ­нул одной ногой, вы­ки­нул дру­гую, и вы­со­кая, груз­ная фи­гу­ра его то тихо и плав­но, то шумно и бурно, с то­по­том по­дошв и ноги об ногу, за­дви­га­лась во­круг залы. Гра­ци­оз­ная фи­гу­ра Ва­рень­ки плыла около него, не­за­мет­но, во­вре­мя уко­ра­чи­вая или удли­няя шаги своих ма­лень­ких белых ат­лас­ных ножек. Вся зала сле­ди­ла за каж­дым дви­же­ни­ем пары. Я же не толь­ко лю­бо­вал­ся, но с вос­тор­жен­ным уми­ле­ни­ем смот­рел на них. Осо­бен­но уми­ли­ли меня его са­по­ги, об­тя­ну­тые штрип­ка­ми,  — хо­ро­шие опой­ко­вые са­по­ги, но не мод­ные, с ост­ры­ми, а ста­рин­ные, с чет­ве­ро-уголь­ны­ми нос­ка­ми и без каб­лу­ков, Оче­вид­но, са­по­ги были по­стро­е­ны ба­та­льон­ным са­пож­ни­ком. «Чтобы вы­во­зить и оде­вать лю­би­мую дочь, он не по­ку­па­ет мод­ных сапог, а носит до­мо­дель­ные»,  — думал я, и эти чет­ве­ро­уголь­ные носки сапог осо­бен­но уми­ля­ли меня. Видно было, что он когда-то тан­це­вал пре­крас­но, но те­перь был гру­зен, и ноги уже не были до­ста­точ­но упру­ги для всех тех кра­си­вых и быст­рых па, ко­то­рые он ста­рал­ся вы­де­лы­вать. Но он все-таки ловко про­шел два круга. Когда же он, быст­ро рас­ста­вив ноги, опять со­еди­нил их и, хотя и не­сколь­ко тя­же­ло, упал на одно ко­ле­но, а она, улы­ба­ясь и по­прав­ляя юбку, ко­то­рую он за­це­пил, плав­но про­шла во­круг него, все гром­ко за­ап­ло­ди­ро­ва­ли. С не­ко­то­рым уси­ли­ем при­под­няв­шись, он нежно, мило об­хва­тил дочь ру­ка­ми за уши и, по­це­ло­вав в лоб, под­вел ее ко мне, думая, что я тан­цую с ней. Я ска­зал, что не я ее ка­ва­лер.

— Ну, все равно, прой­ди­тесь те­перь вы с ней,  — ска­зал он, лас­ко­во улы­ба­ясь и вде­вая шпагу в пор­ту­пею.

Как бы­ва­ет, что вслед за одной вы­лив­шей­ся из бу­тыл­ки кап­лей со­дер­жи­мое ее вы­ли­ва­ет­ся боль­ши­ми стру­я­ми, так и в моей душе лю­бовь к Ва­рень­ке осво­бо­ди­ла всю скры­тую в моей душе спо­соб­ность любви. Я об­ни­мал в то время весь мир своей лю­бо­вью. Я любил и хо­зяй­ку в фе­ро­ньер­ке, с ее ели­са­ве­тин­ским бю­стом, и ее мужа, и ее го­стей, и ее ла­ке­ев, и даже дув­ше­го­ся на меня ин­же­не­ра Ани­си­мо­ва. К отцу же ее, с его до­маш­ни­ми са­по­га­ми и лас­ко­вой, по­хо­жей на нее, улыб­кой, я ис­пы­ты­вал в то время какое-то вос­тор­жен­но-неж­ное чув­ство.

Ма­зур­ка кон­чи­лась, хо­зя­е­ва про­си­ли го­стей к ужину, но пол­ков­ник Б. от­ка­зал­ся, ска­зав, что ему надо зав­тра рано вста­вать, и про­стил­ся с хо­зя­е­ва­ми. Я было ис­пу­гал­ся, что и ее уве­зут, но она оста­лась с ма­те­рью.

После ужина я тан­це­вал с нею обе­щан­ную кад­риль, и, не­смот­ря на то, что был, ка­за­лось, бес­ко­неч­но счаст­лив, сча­стье мое все росло и росло. Мы ни­че­го не го­во­ри­ли о любви. Я не спра­ши­вал ни ее, ни себя даже о том, любит ли она меня. Мне до­ста­точ­но было того, что я любил ее. И я бо­ял­ся толь­ко од­но­го, чтобы что-ни­будь не ис­пор­ти­ло моего сча­стья.

Когда я при­е­хал домой, раз­дел­ся и по­ду­мал о сне, я уви­дал, что это со­вер­шен­но не­воз­мож­но. У меня в руке было пе­рыш­ко от ее веера и целая ее пер­чат­ка, ко­то­рую она дала мне, уез­жая, когда са­ди­лась в ка­ре­ту и я под­са­жи­вал ее мать и потом ее. Я смот­рел на эти вещи и, не за­кры­вая глаз, видел ее перед собой то в ту ми­ну­ту, когда она, вы­би­рая из двух ка­ва­ле­ров, уга­ды­ва­ет мое ка­че­ство, и слышу ее милый голос, когда го­во­рит: «Гор­дость? да?»  — и ра­дост­но по­да­ет мне руку или когда за ужи­ном при­губ­ли­ва­ет бокал шам­пан­ско­го и ис­под­ло­бья смот­рит на меня лас­ка­ю­щи­ми гла­за­ми. Но боль­ше всего я вижу ее в паре с отцом, когда она плав­но дви­га­ет­ся около него и с гор­до­стью и ра­до­стью и за себя и за него взгля­ды­ва­ет на лю­бу­ю­щих­ся зри­те­лей. И я не­воль­но со­еди­няю его и ее в одном неж­ном, уми­лен­ном чув­стве.

(Л. Н. Тол­стой «После бала»)

Он подошёл к го­ло­ве ло­ша­ди, взял её за узду и сдёрнул с места. Мы тро­ну­лись. Я дер­жал­ся за по­душ­ку дро­жек, ко­то­рые ко­лы­ха­лись, «как в море чел­нок», и кли­кал со­ба­ку. Бед­ная моя ко­бы­ла тяжко шле­па­ла но­га­ми по грязи, сколь­зи­ла, спо­ты­ка­лась; лес­ник по­ка­чи­вал­ся перед ог­лоб­ля­ми на­пра­во и на­ле­во, слов­но при­ви­де­нье. Мы ехали до­воль­но долго; на­ко­нец мой про­вод­ник оста­но­вил­ся. «Вот мы и дома, барин»,  — про­мол­вил он спо­кой­ным го­ло­сом. Ка­лит­ка за­скры­пе­ла, не­сколь­ко щен­ков друж­но за­ла­я­ло. Я под­нял го­ло­ву и при свете мол­нии уви­дал не­боль­шую из­буш­ку по­сре­ди об­шир­но­го двора, обнесённого плетнём. Из од­но­го око­шеч­ка туск­ло све­тил огонёк. Лес­ник довёл ло­шадь до крыль­ца и за­сту­чал в дверь. «Сичас, сичас!»  — раз­дал­ся то­нень­кий го­ло­сок, по­слы­шал­ся топот босых ног, засов за­скры­пел, и де­воч­ка лет две­на­дца­ти, в ру­ба­шон­ке, под­по­я­сан­ная по­кром­кой, с фонарём в руке, по­ка­за­лась на по­ро­ге.

— По­све­ти ба­ри­ну,  — ска­зал он ей,  — а я ваши дрож­ки под навес по­став­лю.

Де­воч­ка гля­ну­ла на меня и пошла в избу. Я от­пра­вил­ся вслед за ней.

Изба лес­ни­ка со­сто­я­ла из одной ком­на­ты, за­ко­пте­лой, низ­кой и пу­стой, без по­ла­тей и пе­ре­го­ро­док. Изо­рван­ный тулуп висел на стене. На лавке ле­жа­ло од­но­стволь­ное ружьё, в углу ва­ля­лась груда тря­пок; два боль­ших горш­ка сто­я­ли возле печки. Лу­чи­на го­ре­ла на столе, пе­чаль­но вспы­хи­вая и по­га­сая. На самой се­ре­ди­не избы ви­се­ла люль­ка, при­вя­зан­ная к концу длин­но­го шеста. Де­воч­ка по­га­си­ла фо­нарь, при­се­ла на кро­шеч­ную ска­мей­ку и на­ча­ла пра­вой рукой ка­чать люль­ку, лоном по­прав­лять лу­чи­ну. Я по­смот­рел кру­гом  — серд­це во мне за­ны­ло: не ве­се­ло войти ночью в му­жиц­кую избу.

Ребёнок в люль­ке дышал тя­же­ло и скоро.

— Ты разве одна здесь?  — спро­сил я де­воч­ку.

— Одна,  — про­из­нес­ла она едва внят­но.

— Ты лес­ни­ко­ва дочь?

— Лес­ни­ко­ва,  — про­шеп­та­ла она.

Дверь за­скры­пе­ла, и лес­ник шаг­нул, на­гнув го­ло­ву, через порог. Он под­нял фо­нарь с полу, подошёл к столу и зажёг све­тиль­ню.

— Чай, не при­вык­ли к лу­чи­не?  — про­го­во­рил он и трях­нул куд­ря­ми.

(И. С. Тур­ге­нев «Бирюк»)

— Сень­ка!  — вскрик­нул по­ме­щик, но вдруг спо­хва­тил­ся... и за­пла­кал.

Од­на­ко твёрдость души всё ещё не по­ки­да­ла его. Не­сколь­ко раз он осла­бе­вал, но как толь­ко по­чув­ству­ет, что серд­це у него начнёт рас­тво­рять­ся, сей­час бро­сит­ся к га­зе­те «Весть» и в одну ми­ну­ту оже­сто­чит­ся опять.

— Нет, лучше со­всем оди­чаю, лучше пусть буду с ди­ки­ми зверь­ми по лесам ски­тать­ся, но да не ска­жет никто, что рос­сий­ский дво­ря­нин, князь Урус-Кучум-Киль­ди-баев, от прин­ци­пов от­сту­пил!

И вот он оди­чал. Хоть в это время на­сту­пи­ла уже осень и мо­роз­цы сто­я­ли по­ря­доч­ные, но он не чув­ство­вал даже хо­ло­да. Весь он, с го­ло­вы до ног, оброс во­ло­са­ми, слов­но древ­ний Исав, а ногти у него сде­ла­лись, как же­лез­ные. Смор­кать­ся уж он давно пе­ре­стал, ходил же всё боль­ше на чет­ве­рень­ках и даже удив­лял­ся, как он пре­жде не за­ме­чал, что такой спо­соб про­гул­ки есть самый при­лич­ный и самый удоб­ный. Утра­тил даже спо­соб­ность про­из­но­сить чле­но­раз­дель­ные звуки и усво­ил себе какой-то осо­бен­ный по­бед­ный клик, сред­нее между сви­стом, ши­пе­ньем и ряв­ка­ньем. Но хво­ста ещё не при­обрёл.

Вый­дет он в свой парк, в ко­то­ром он когда-то нежил своё тело рых­лое, белое, рас­сып­ча­тое, как кошка, в один миг, взле­зет на самую вер­ши­ну де­ре­ва и сте­режёт от­ту­да. При­бе­жит, это, заяц, вста­нет на зад­ние лапки и при­слу­ши­ва­ет­ся, нет ли от­ку­да опас­но­сти,  — а он уж тут как тут. Слов­но стре­ла со­ско­чит с де­ре­ва, вце­пит­ся в свою до­бы­чу, разо­рвет её ног­тя­ми, да так со всеми внут­рен­но­стя­ми, даже со шку­рой, и съест.

И сде­лал­ся он силён ужас­но, до того силён, что даже счёл себя впра­ве войти в дру­же­ские сно­ше­ния с тем самым мед­ве­дем, ко­то­рый не­ко­гда по­смат­ри­вал на него в окош­ко.

— Хо­чешь, Ми­хай­ло Ива­ныч, по­хо­ды вме­сте на зай­цев будем де­лать?  — ска­зал он мед­ве­дю.

— Хо­теть  — от­че­го не хо­теть!  — от­ве­чал мед­ведь,  — толь­ко, брат, ты на­прас­но му­жи­ка этого уни­что­жил.

— А по­че­му так?

— А по­то­му, что му­жи­ка этого есть не в при­мер спо­соб­нее было, не­же­ли ва­ше­го брата дво­ря­ни­на. И по­то­му скажу тебе прямо: глу­пый ты по­ме­щик, хоть мне и друг!

(М. Е. Сал­ты­ков-Щед­рин «Дикий по­ме­щик»)

До­ждав­шись на­ча­ла ма­зу­роч­но­го мо­ти­ва, он бойко топ­нул одной ногой, вы­ки­нул дру­гую, и вы­со­кая, груз­ная фи­гу­ра его то тихо и плав­но, то шумно и бурно, с то­по­том по­дошв и ноги об ногу, за­дви­га­лась во­круг залы. Гра­ци­оз­ная фи­гу­ра Ва­рень­ки плыла около него, не­за­мет­но, во­вре­мя уко­ра­чи­вая или удли­няя шаги своих ма­лень­ких белых ат­лас­ных ножек. Вся зала сле­ди­ла за каж­дым дви­же­ни­ем пары. Я же не толь­ко лю­бо­вал­ся, но с вос­тор­жен­ным уми­ле­ни­ем смот­рел на них. Осо­бен­но уми­ли­ли меня его са­по­ги, об­тя­ну­тые штрип­ка­ми,  — хо­ро­шие опой­ко­вые са­по­ги, но не мод­ные, с ост­ры­ми, а ста­рин­ные, с чет­ве­ро-уголь­ны­ми нос­ка­ми и без каб­лу­ков, Оче­вид­но, са­по­ги были по­стро­е­ны ба­та­льон­ным са­пож­ни­ком. «Чтобы вы­во­зить и оде­вать лю­би­мую дочь, он не по­ку­па­ет мод­ных сапог, а носит до­мо­дель­ные»,  — думал я, и эти чет­ве­ро­уголь­ные носки сапог осо­бен­но уми­ля­ли меня. Видно было, что он когда-то тан­це­вал пре­крас­но, но те­перь был гру­зен, и ноги уже не были до­ста­точ­но упру­ги для всех тех кра­си­вых и быст­рых па, ко­то­рые он ста­рал­ся вы­де­лы­вать. Но он все-таки ловко про­шел два круга. Когда же он, быст­ро рас­ста­вив ноги, опять со­еди­нил их и, хотя и не­сколь­ко тя­же­ло, упал на одно ко­ле­но, а она, улы­ба­ясь и по­прав­ляя юбку, ко­то­рую он за­це­пил, плав­но про­шла во­круг него, все гром­ко за­ап­ло­ди­ро­ва­ли. С не­ко­то­рым уси­ли­ем при­под­няв­шись, он нежно, мило об­хва­тил дочь ру­ка­ми за уши и, по­це­ло­вав в лоб, под­вел ее ко мне, думая, что я тан­цую с ней. Я ска­зал, что не я ее ка­ва­лер.

— Ну, все равно, прой­ди­тесь те­перь вы с ней,  — ска­зал он, лас­ко­во улы­ба­ясь и вде­вая шпагу в пор­ту­пею.

Как бы­ва­ет, что вслед за одной вы­лив­шей­ся из бу­тыл­ки кап­лей со­дер­жи­мое ее вы­ли­ва­ет­ся боль­ши­ми стру­я­ми, так и в моей душе лю­бовь к Ва­рень­ке осво­бо­ди­ла всю скры­тую в моей душе спо­соб­ность любви. Я об­ни­мал в то время весь мир своей лю­бо­вью.

(Л. Н. Тол­стой «После бала»)

Кто не про­кли­нал стан­ци­он­ных смот­ри­те­лей, кто с ними не бра­ни­вал­ся? Кто, в ми­ну­ту гнева, не тре­бо­вал от них ро­ко­вой книги, дабы впи­сать в оную свою бес­по­лез­ную жа­ло­бу на при­тес­не­ние, гру­бость и не­ис­прав­ность? Кто не по­чи­та­ет их из­вер­га­ми че­ло­ве­че­ско­го рода, рав­ны­ми по­кой­ным по­дья­чим или, по край­ней мере, му­ром­ским раз­бой­ни­кам? Будем, од­на­ко, спра­вед­ли­вы, по­ста­ра­ем­ся войти в их по­ло­же­ние и, может быть, ста­нем су­дить о них го­раз­до снис­хо­ди­тель­нее. Что такое стан­ци­он­ный смот­ри­тель? Сущий му­че­ник че­тыр­на­дца­то­го клас­са, ограждённый своим чином токмо от по­бо­ев, и то не все­гда (ссы­ла­юсь на со­весть моих чи­та­те­лей). Ка­ко­ва долж­ность сего дик­та­то­ра, как на­зы­ва­ет его шут­ли­во князь Вя­зем­ский? Не на­сто­я­щая ли ка­тор­га? Покою ни днём, ни ночью. Всю до­са­ду, на­коп­лен­ную во время скуч­ной езды, пу­те­ше­ствен­ник вы­ме­ща­ет на смот­ри­те­ле. По­го­да не­снос­ная, до­ро­га сквер­ная, ямщик упря­мый, ло­ша­ди не везут  — а ви­но­ват смот­ри­тель. Входя в бед­ное его жи­ли­ще, про­ез­жа­ю­щий смот­рит на него как на врага; хо­ро­шо, если удаст­ся ему скоро из­ба­вить­ся от не­про­ше­но­го гостя; но если не слу­чит­ся ло­ша­дей?.. Боже! какие ру­га­тель­ства, какие угро­зы по­сып­лют­ся на его го­ло­ву! В дождь и сля­коть при­нуж­ден он бе­гать по дво­рам; в бурю, в кре­щен­ский мороз ухо­дит он в сени, чтоб толь­ко на ми­ну­ту от­дох­нуть от крика и толч­ков раз­дражённого по­сто­яль­ца. При­ез­жа­ет ге­не­рал; дро­жа­щий смот­ри­тель отдаёт ему две по­след­ние трой­ки, в том числе ку­рьер­скую. Ге­не­рал едет, не ска­зав ему спа­си­бо. Чрез пять минут  — ко­ло­коль­чик!.. и фельдъ­егерь бро­са­ет ему на стол свою по­до­рож­ную!.. Вник­нем во всё это хо­ро­шень­ко, и вме­сто не­го­до­ва­ния серд­це наше ис­пол­нит­ся ис­крен­ним со­стра­да­ни­ем. Ещё не­сколь­ко слов: в те­че­ние два­дца­ти лет сряду изъ­ез­дил я Рос­сию по всем на­прав­ле­ни­ям; почти все поч­то­вые трак­ты мне из­вест­ны; не­сколь­ко по­ко­ле­ний ям­щи­ков мне зна­ко­мы; ред­ко­го смот­ри­те­ля не знаю я в лицо, с ред­ким не имел я дела; лю­бо­пыт­ный запас пу­те­вых моих на­блю­де­ний на­де­юсь из­дать в не­про­дол­жи­тель­ном вре­ме­ни; по­ка­мест скажу толь­ко, что со­сло­вие стан­ци­он­ных смот­ри­те­лей пред­став­ле­но об­ще­му мне­нию в самом лож­ном виде.

(А. С. Пуш­кин «Стан­ци­он­ный смот­ри­тель»)