—  Я в жизни ни­че­го по­доб­но­го не слы­ха­ла,  — го­во­ри­ла Ры­жу­ха.  —  Из этих песен я узна­ла, что были вре­ме­на, когда нас, ло­ша­дей, на­зы­ва­ли кор­ми­ли­ца­ми, хо­ли­ли и лас­ка­ли, укра­ша­ли лен­та­ми. И когда я слу­ша­ла эти песни, я за­бы­ва­ла про жару, про ово­дов, про удары ре­мен­ки, ко­то­рой то и дело лупил нас злой мужик. И мне легче, ей-богу, легче было та­щить тя­же­лую ко­сил­ку. Я спра­ши­ва­ла За­ба­ву  — так звали ста­рую ко­бы­лу,  —  не уте­ша­ет ли она меня. Не сама ли она при­ду­ма­ла все эти кра­си­вые песни про ло­ша­ди­ное бес­пе­чаль­ное житье? Но она меня уве­ря­ла, что все это сущая прав­да и что песни эти пе­ва­ла ей еще мать. Пе­ва­ла, когда она была со­сун­ком. А мать их слы­ша­ла от своей ма­те­ри. И так эти песни про счаст­ли­вые ло­ша­ди­ные вре­ме­на из по­ко­ле­ния в по­ко­ле­ние пе­ре­да­ва­лись в ихнем роду.

—  И вот,  —  за­клю­чи­ла свой рас­сказ Ры­жу­ха,  —  се­год­ня утром, как толь­ко нас вы­ве­ли на луг, я на­ча­ла петь песни ста­рой ко­бы­лы своим то­вар­кам и то­ва­ри­щам, а они за­кри­ча­ли в один голос: «Вра­нье все это, брех­ня! За­мол­чи! Не рас­трав­ляй нам: душу. И так тошно».

Ры­жу­ха с на­деж­дой, с моль­бой под­ня­ла ко мне свои огром­ные, все еще мок­рые, пе­чаль­ные глаза, в фи­о­ле­то­вой глу­би­не ко­то­рых я вдруг уви­дел себя  — ма­лень­ко­го, кро­хот­но­го че­ло­веч­ка.

—  Ска­жи­те мне... Вы че­ло­век, вы все зна­е­те, вы из тех, кто всю жизнь ко­ман­ду­ет нами... Ска­жи­те, были такие вре­ме­на, когда нам, ло­ша­дям, жи­лось хо­ро­шо? Не со­вра­ла мне ста­рая ко­бы­ла? Не об­ма­ну­ла?

Я не вы­дер­жал пря­мо­го, во­про­ша­ю­ще­го взгля­да Ры­жу­хи. Я отвел глаза в сто­ро­ну и тут мне по­ка­за­лось, что ото­всю­ду, со всех сто­рон, на меня смот­рят боль­шие и пыт­ли­вые ло­ша­ди­ные глаза. Не­уже­ли то, о чем спра­ши­ва­ла меня Ры­жу­ха, за­ни­ма­ло и дру­гих ло­ша­дей? Во вся­ком слу­чае, обыч­но­го хру­ста, ко­то­рый все­гда слы­шит­ся на лугу, не было.

Не знаю, сколь­ко про­дол­жа­лась для меня эта мол­ча­ли­вая пытка на зе­ле­ной лу­го­ви­не под горой,  — может, ми­ну­ту, может, де­сять минут, может, час, но я взмок с го­ло­вы до ног.

Все, все пра­виль­но го­во­ри­ла ста­рая ко­бы­ла, ни­че­го не со­вра­ла. Были, были такие вре­ме­на, и были еще не­дав­но, на моей па­мя­ти, когда ло­ша­дью ды­ша­ли и жили, когда ей скарм­ли­ва­ли самый ла­ко­мый кусок, а то и по­след­нюю кра­ю­ху хлеба  — мы⁠-⁠то как⁠-⁠ни­будь вы­дю­жим, мы-то и с го­лод­ным брю­хом про­ма­ем­ся до утра. Нам не при­вы­кать.

(Ф. Аб­ра­мов «О чём пла­чут ло­ша­ди»)

Од­на­ж­ды, в се­ре­ди­не та­ко­го пу­те­ше­ствия к го­ро­ду, де­воч­ка при­се­ла у до­ро­ги съесть кусок пи­ро­га, по­ло­жен­но­го в кор­зин­ку на зав­трак. За­ку­сы­вая, она пе­ре­би­ра­ла иг­руш­ки; из них две-три ока­за­лись но­вин­кой для нее: Лон­грен сде­лал их ночью. Одна такая но­вин­ка была ми­ни­а­тюр­ной го­ноч­ной яхтой; белое су­де­ныш­ко это несло алые па­ру­са, сде­лан­ные из об­рез­ков шелка, упо­треб­ляв­ше­го­ся Лон­гре­ном для оклей­ки па­ро­ход­ных кают  — иг­ру­шек бо­га­то­го по­ку­па­те­ля. Здесь, ви­ди­мо, сде­лав яхту, он не нашел под­хо­дя­ще­го ма­те­ри­а­ла на па­ру­са, упо­тре­бив что было  — лос­кут­ки алого шелка. Ас­соль при­ш­ла в вос­хи­ще­ние. Пла­мен­ный ве­се­лый цвет так ярко горел в ее руке, как будто она дер­жа­ла огонь. До­ро­гу пе­ре­се­кал ручей, с пе­ре­бро­шен­ным через него жер­дя­ным мо­сти­ком; ручей спра­ва и слева ухо­дил в лес. «Если я спущу ее на воду по­пла­вать не­мно­го,  — раз­мыш­ля­ла Ас­соль,  — она ведь не про­мок­нет, я ее потом вытру». Отой­дя в лес за мо­стик, по те­че­нию ручья, де­воч­ка осто­рож­но спу­сти­ла на воду у са­мо­го бе­ре­га пле­нив­шее ее судно; па­ру­са тот­час сверк­ну­ли алым от­ра­же­ни­ем в про­зрач­ной воде; свет, про­ни­зы­вая ма­те­рию, лег дро­жа­щим ро­зо­вым из­лу­че­ни­ем на белых кам­нях дна.

—  «Ты от­ку­да при­е­хал, ка­пи­тан?  — важно спро­си­ла Ас­соль во­об­ра­жен­ное лицо и, от­ве­чая сама себе, ска­за­ла:

—  Я при­е­хал... при­е­хал... при­е­хал я из Китая.

—  А что ты при­вез?

—  Что при­вез, о том не скажу.

—  Ах, ты так, ка­пи­тан! Ну, тогда я тебя по­са­жу об­рат­но в кор­зи­ну». Толь­ко что ка­пи­тан при­го­то­вил­ся сми­рен­но от­ве­тить, что он по­шу­тил и что готов по­ка­зать слона, как вдруг тихий отбег бе­ре­го­вой струи по­вер­нул яхту носом к се­ре­ди­не ручья, и, как на­сто­я­щая, пол­ным ходом по­ки­нув берег, она ровно по­плы­ла вниз. Мгно­вен­но из­ме­нил­ся мас­штаб ви­ди­мо­го: ручей ка­зал­ся де­воч­ке огром­ной рекой, а яхта  — да­ле­ким, боль­шим суд­ном, к ко­то­ро­му, едва не падая в воду, ис­пу­ган­ная и ото­ро­пев­шая, про­тя­ги­ва­ла она руки. «Ка­пи­тан ис­пу­гал­ся»,  — по­ду­ма­ла она и по­бе­жа­ла за уплы­ва­ю­щей иг­руш­кой, на­де­ясь, что ее где-ни­будь при­бьет к бе­ре­гу. По­спеш­но таща не тя­же­лую, но ме­ша­ю­щую кор­зин­ку, Ас­соль твер­ди­ла:  — «Ах, гос­по­ди! Ведь слу­чись же...»  — Она ста­ра­лась не те­рять из вида кра­си­вый, плав­но убе­га­ю­щий тре­уголь­ник па­ру­сов, спо­ты­ка­лась, па­да­ла и снова бе­жа­ла.

(А. Грин «Алые па­ру­са»)

Од­на­ж­ды, в се­ре­ди­не та­ко­го пу­те­ше­ствия к го­ро­ду, де­воч­ка при­се­ла у до­ро­ги съесть кусок пи­ро­га, по­ло­жен­но­го в кор­зин­ку на зав­трак. За­ку­сы­вая, она пе­ре­би­ра­ла иг­руш­ки; из них две-три ока­за­лись но­вин­кой для нее: Лон­грен сде­лал их ночью. Одна такая но­вин­ка была ми­ни­а­тюр­ной го­ноч­ной яхтой; белое су­де­ныш­ко это несло алые па­ру­са, сде­лан­ные из об­рез­ков шелка, упо­треб­ляв­ше­го­ся Лон­гре­ном для оклей­ки па­ро­ход­ных кают  — иг­ру­шек бо­га­то­го по­ку­па­те­ля. Здесь, ви­ди­мо, сде­лав яхту, он не нашел под­хо­дя­ще­го ма­те­ри­а­ла на па­ру­са, упо­тре­бив что было  — лос­кут­ки алого шелка. Ас­соль при­ш­ла в вос­хи­ще­ние. Пла­мен­ный ве­се­лый цвет так ярко горел в ее руке, как будто она дер­жа­ла огонь. До­ро­гу пе­ре­се­кал ручей, с пе­ре­бро­шен­ным через него жер­дя­ным мо­сти­ком; ручей спра­ва и слева ухо­дил в лес. «Если я спущу ее на воду по­пла­вать не­мно­го,  — раз­мыш­ля­ла Ас­соль,  — она ведь не про­мок­нет, я ее потом вытру». Отой­дя в лес за мо­стик, по те­че­нию ручья, де­воч­ка осто­рож­но спу­сти­ла на воду у са­мо­го бе­ре­га пле­нив­шее ее судно; па­ру­са тот­час сверк­ну­ли алым от­ра­же­ни­ем в про­зрач­ной воде; свет, про­ни­зы­вая ма­те­рию, лег дро­жа­щим ро­зо­вым из­лу­че­ни­ем на белых кам­нях дна.

—  «Ты от­ку­да при­е­хал, ка­пи­тан?  — важно спро­си­ла Ас­соль во­об­ра­жен­ное лицо и, от­ве­чая сама себе, ска­за­ла:

—  Я при­е­хал... при­е­хал... при­е­хал я из Китая.

—  А что ты при­вез?

—  Что при­вез, о том не скажу.

—  Ах, ты так, ка­пи­тан! Ну, тогда я тебя по­са­жу об­рат­но в кор­зи­ну». Толь­ко что ка­пи­тан при­го­то­вил­ся сми­рен­но от­ве­тить, что он по­шу­тил и что готов по­ка­зать слона, как вдруг тихий отбег бе­ре­го­вой струи по­вер­нул яхту носом к се­ре­ди­не ручья, и, как на­сто­я­щая, пол­ным ходом по­ки­нув берег, она ровно по­плы­ла вниз. Мгно­вен­но из­ме­нил­ся мас­штаб ви­ди­мо­го: ручей ка­зал­ся де­воч­ке огром­ной рекой, а яхта  — да­ле­ким, боль­шим суд­ном, к ко­то­ро­му, едва не падая в воду, ис­пу­ган­ная и ото­ро­пев­шая, про­тя­ги­ва­ла она руки. «Ка­пи­тан ис­пу­гал­ся»,  — по­ду­ма­ла она и по­бе­жа­ла за уплы­ва­ю­щей иг­руш­кой, на­де­ясь, что ее где-ни­будь при­бьет к бе­ре­гу. По­спеш­но таща не тя­же­лую, но ме­ша­ю­щую кор­зин­ку, Ас­соль твер­ди­ла:  — «Ах, гос­по­ди! Ведь слу­чись же...»  — Она ста­ра­лась не те­рять из вида кра­си­вый, плав­но убе­га­ю­щий тре­уголь­ник па­ру­сов, спо­ты­ка­лась, па­да­ла и снова бе­жа­ла.

(А. Грин «Алые па­ру­са»)

Од­на­ж­ды, в се­ре­ди­не та­ко­го пу­те­ше­ствия к го­ро­ду, де­воч­ка при­се­ла у до­ро­ги съесть кусок пи­ро­га, по­ло­жен­но­го в кор­зин­ку на зав­трак. За­ку­сы­вая, она пе­ре­би­ра­ла иг­руш­ки; из них две-три ока­за­лись но­вин­кой для нее: Лон­грен сде­лал их ночью. Одна такая но­вин­ка была ми­ни­а­тюр­ной го­ноч­ной яхтой; белое су­де­ныш­ко это несло алые па­ру­са, сде­лан­ные из об­рез­ков шелка, упо­треб­ляв­ше­го­ся Лон­гре­ном для оклей­ки па­ро­ход­ных кают  — иг­ру­шек бо­га­то­го по­ку­па­те­ля. Здесь, ви­ди­мо, сде­лав яхту, он не нашел под­хо­дя­ще­го ма­те­ри­а­ла на па­ру­са, упо­тре­бив что было  — лос­кут­ки алого шелка. Ас­соль при­ш­ла в вос­хи­ще­ние. Пла­мен­ный ве­се­лый цвет так ярко горел в ее руке, как будто она дер­жа­ла огонь. До­ро­гу пе­ре­се­кал ручей, с пе­ре­бро­шен­ным через него жер­дя­ным мо­сти­ком; ручей спра­ва и слева ухо­дил в лес. «Если я спущу ее на воду по­пла­вать не­мно­го,  — раз­мыш­ля­ла Ас­соль,  — она ведь не про­мок­нет, я ее потом вытру». Отой­дя в лес за мо­стик, по те­че­нию ручья, де­воч­ка осто­рож­но спу­сти­ла на воду у са­мо­го бе­ре­га пле­нив­шее ее судно; па­ру­са тот­час сверк­ну­ли алым от­ра­же­ни­ем в про­зрач­ной воде; свет, про­ни­зы­вая ма­те­рию, лег дро­жа­щим ро­зо­вым из­лу­че­ни­ем на белых кам­нях дна.

—  «Ты от­ку­да при­е­хал, ка­пи­тан?  — важно спро­си­ла Ас­соль во­об­ра­жен­ное лицо и, от­ве­чая сама себе, ска­за­ла:

—  Я при­е­хал... при­е­хал... при­е­хал я из Китая.

—  А что ты при­вез?

—  Что при­вез, о том не скажу.

—  Ах, ты так, ка­пи­тан! Ну, тогда я тебя по­са­жу об­рат­но в кор­зи­ну». Толь­ко что ка­пи­тан при­го­то­вил­ся сми­рен­но от­ве­тить, что он по­шу­тил и что готов по­ка­зать слона, как вдруг тихий отбег бе­ре­го­вой струи по­вер­нул яхту носом к се­ре­ди­не ручья, и, как на­сто­я­щая, пол­ным ходом по­ки­нув берег, она ровно по­плы­ла вниз. Мгно­вен­но из­ме­нил­ся мас­штаб ви­ди­мо­го: ручей ка­зал­ся де­воч­ке огром­ной рекой, а яхта  — да­ле­ким, боль­шим суд­ном, к ко­то­ро­му, едва не падая в воду, ис­пу­ган­ная и ото­ро­пев­шая, про­тя­ги­ва­ла она руки. «Ка­пи­тан ис­пу­гал­ся»,  — по­ду­ма­ла она и по­бе­жа­ла за уплы­ва­ю­щей иг­руш­кой, на­де­ясь, что ее где-ни­будь при­бьет к бе­ре­гу. По­спеш­но таща не тя­же­лую, но ме­ша­ю­щую кор­зин­ку, Ас­соль твер­ди­ла:  — «Ах, гос­по­ди! Ведь слу­чись же...»  — Она ста­ра­лась не те­рять из вида кра­си­вый, плав­но убе­га­ю­щий тре­уголь­ник па­ру­сов, спо­ты­ка­лась, па­да­ла и снова бе­жа­ла.

(А. Грин «Алые па­ру­са»)