На столе гиль­зы па­трон­ные, пах­ну­щие сго­рев­шим по­ро­хом, ба­ра­нья кость, по­ле­вая карта, свод­ка, уз­деч­ка на­бор­ная с душ­ком ло­ша­ди­но­го пота, кра­ю­ха хлеба. Всё это на столе, а на лавке тёсаной, за­плес­не­вев­шей от сырой стены, спи­ной плот­но к под­окон­ни­ку при­жав­шись, Ни­кол­ка Ко­ше­вой, ко­ман­дир эс­кад­ро­на сидит. Ка­ран­даш в паль­цах его из­зяб­ших, не­дви­жи­мых. Рядом с дав­ниш­ни­ми пла­ка­та­ми, рас­пла­стан­ны­ми на столе,  —ан­ке­та, на­по­ло­ви­ну за­пол­нен­ная. Шер­ша­вый лист скупо рас­ска­зы­ва­ет: Ко­ше­вой Ни­ко­лай. Ко­ман­дир эс­кад­ро­на. Зем­ле­роб. Член РКСМ.

Про­тив графы «воз­раст» ка­ран­даш мед­лен­но вы­во­дит: 18 лет.

Пле­чист Ни­кол­ка, не по летам вы­гля­дит. Ста­рят его глаза в мор­щин­ках лу­чи­стых и спина, по-ста­ри­ков­ски су­ту­лая.

— Маль­чиш­ка ведь, пацанёнок, куга зелёная,  — го­во­рят шутя в эс­кад­ро­не,  — а поды­щи

дру­го­го, кто бы сумел почти без урона лик­ви­ди­ро­вать две банды и пол­го­да во­дить эс­кад­рон

в бои и схват­ки не хуже лю­бо­го ста­ро­го ко­ман­ди­ра!

Сты­дит­ся Ни­кол­ка своих во­сем­на­дца­ти годов. Все­гда про­тив не­на­вист­ной графы «воз­раст» ка­ран­даш ползёт, за­мед­ляя бег, а Ни­кол­ки­ны скулы по­лы­ха­ют до­сад­ным ру­мян­цем. Казак Ни­кол­кин отец, а по отцу и он  — казак. Пом­нит, будто в по­лу­сне, когда ему было лет пять-шесть, сажал его отец на коня сво­е­го слу­жи­вско­го.

— За гриву дер­жись, сынок!  — кри­чал он, а мать из две­рей стряп­ки улы­ба­лась Ни­кол­ке, блед­нея, и гла­за­ми ши­ро­ко рас­кры­ты­ми гля­де­ла на но­жон­ки, ока­ра­чив­шие острую хреб­ти­ну коня, и на отца, дер­жав­ше­го повод.

Давно это было. Про­пал в гер­ман­скую войну Ни­кол­кин отец, как в воду канул. Ни слуху о нём, ни духу. Мать по­мер­ла. От отца Ни­кол­ка уна­сле­до­вал лю­бовь к ло­ша­дям, не­из­ме­ри­мую от­ва­гу и ро­дин­ку, такую же, как у отца, ве­ли­чи­ной с го­лу­би­ное яйцо, на левой ноге, выше щи­ко­лот­ки. До пят­на­дца­ти лет мы­кал­ся по ра­бот­ни­кам, а потом ши­нель длин­ную вы­про­сил и с про­хо­див­шим через ста­ни­цу крас­ным пол­ком ушёл на Вран­ге­ля.

(М. А. Шо­ло­хов «Ро­дин­ка»)

На столе гиль­зы па­трон­ные, пах­ну­щие сго­рев­шим по­ро­хом, ба­ра­нья кость, по­ле­вая карта, свод­ка, уз­деч­ка на­бор­ная с душ­ком ло­ша­ди­но­го пота, кра­ю­ха хлеба. Всё это на столе, а на лавке тёсаной, за­плес­не­вев­шей от сырой стены, спи­ной плот­но к под­окон­ни­ку при­жав­шись, Ни­кол­ка Ко­ше­вой, ко­ман­дир эс­кад­ро­на сидит. Ка­ран­даш в паль­цах его из­зяб­ших, не­дви­жи­мых. Рядом с дав­ниш­ни­ми пла­ка­та­ми, рас­пла­стан­ны­ми на столе,  —ан­ке­та, на­по­ло­ви­ну за­пол­нен­ная. Шер­ша­вый лист скупо рас­ска­зы­ва­ет: Ко­ше­вой Ни­ко­лай. Ко­ман­дир эс­кад­ро­на. Зем­ле­роб. Член РКСМ.

Про­тив графы «воз­раст» ка­ран­даш мед­лен­но вы­во­дит: 18 лет.

Пле­чист Ни­кол­ка, не по летам вы­гля­дит. Ста­рят его глаза в мор­щин­ках лу­чи­стых и спина, по-ста­ри­ков­ски су­ту­лая.

— Маль­чиш­ка ведь, пацанёнок, куга зелёная,  — го­во­рят шутя в эс­кад­ро­не,  — а поды­щи

дру­го­го, кто бы сумел почти без урона лик­ви­ди­ро­вать две банды и пол­го­да во­дить эс­кад­рон

в бои и схват­ки не хуже лю­бо­го ста­ро­го ко­ман­ди­ра!

Сты­дит­ся Ни­кол­ка своих во­сем­на­дца­ти годов. Все­гда про­тив не­на­вист­ной графы «воз­раст» ка­ран­даш ползёт, за­мед­ляя бег, а Ни­кол­ки­ны скулы по­лы­ха­ют до­сад­ным ру­мян­цем. Казак Ни­кол­кин отец, а по отцу и он  — казак. Пом­нит, будто в по­лу­сне, когда ему было лет пять-шесть, сажал его отец на коня сво­е­го слу­жи­вско­го.

— За гриву дер­жись, сынок!  — кри­чал он, а мать из две­рей стряп­ки улы­ба­лась Ни­кол­ке, блед­нея, и гла­за­ми ши­ро­ко рас­кры­ты­ми гля­де­ла на но­жон­ки, ока­ра­чив­шие острую хреб­ти­ну коня, и на отца, дер­жав­ше­го повод.

Давно это было. Про­пал в гер­ман­скую войну Ни­кол­кин отец, как в воду канул. Ни слуху о нём, ни духу. Мать по­мер­ла. От отца Ни­кол­ка уна­сле­до­вал лю­бовь к ло­ша­дям, не­из­ме­ри­мую от­ва­гу и ро­дин­ку, такую же, как у отца, ве­ли­чи­ной с го­лу­би­ное яйцо, на левой ноге, выше щи­ко­лот­ки. До пят­на­дца­ти лет мы­кал­ся по ра­бот­ни­кам, а потом ши­нель длин­ную вы­про­сил и с про­хо­див­шим через ста­ни­цу крас­ным пол­ком ушёл на Вран­ге­ля.

(М. А. Шо­ло­хов «Ро­дин­ка»)

На столе гиль­зы па­трон­ные, пах­ну­щие сго­рев­шим по­ро­хом, ба­ра­нья кость, по­ле­вая карта, свод­ка, уз­деч­ка на­бор­ная с душ­ком ло­ша­ди­но­го пота, кра­ю­ха хлеба. Всё это на столе, а на лавке тёсаной, за­плес­не­вев­шей от сырой стены, спи­ной плот­но к под­окон­ни­ку при­жав­шись, Ни­кол­ка Ко­ше­вой, ко­ман­дир эс­кад­ро­на сидит. Ка­ран­даш в паль­цах его из­зяб­ших, не­дви­жи­мых. Рядом с дав­ниш­ни­ми пла­ка­та­ми, рас­пла­стан­ны­ми на столе,  —ан­ке­та, на­по­ло­ви­ну за­пол­нен­ная. Шер­ша­вый лист скупо рас­ска­зы­ва­ет: Ко­ше­вой Ни­ко­лай. Ко­ман­дир эс­кад­ро­на. Зем­ле­роб. Член РКСМ.

Про­тив графы «воз­раст» ка­ран­даш мед­лен­но вы­во­дит: 18 лет.

Пле­чист Ни­кол­ка, не по летам вы­гля­дит. Ста­рят его глаза в мор­щин­ках лу­чи­стых и спина, по-ста­ри­ков­ски су­ту­лая.

— Маль­чиш­ка ведь, пацанёнок, куга зелёная,  — го­во­рят шутя в эс­кад­ро­не,  — а поды­щи

дру­го­го, кто бы сумел почти без урона лик­ви­ди­ро­вать две банды и пол­го­да во­дить эс­кад­рон

в бои и схват­ки не хуже лю­бо­го ста­ро­го ко­ман­ди­ра!

Сты­дит­ся Ни­кол­ка своих во­сем­на­дца­ти годов. Все­гда про­тив не­на­вист­ной графы «воз­раст» ка­ран­даш ползёт, за­мед­ляя бег, а Ни­кол­ки­ны скулы по­лы­ха­ют до­сад­ным ру­мян­цем. Казак Ни­кол­кин отец, а по отцу и он  — казак. Пом­нит, будто в по­лу­сне, когда ему было лет пять-шесть, сажал его отец на коня сво­е­го слу­жи­вско­го.

— За гриву дер­жись, сынок!  — кри­чал он, а мать из две­рей стряп­ки улы­ба­лась Ни­кол­ке, блед­нея, и гла­за­ми ши­ро­ко рас­кры­ты­ми гля­де­ла на но­жон­ки, ока­ра­чив­шие острую хреб­ти­ну коня, и на отца, дер­жав­ше­го повод.

Давно это было. Про­пал в гер­ман­скую войну Ни­кол­кин отец, как в воду канул. Ни слуху о нём, ни духу. Мать по­мер­ла. От отца Ни­кол­ка уна­сле­до­вал лю­бовь к ло­ша­дям, не­из­ме­ри­мую от­ва­гу и ро­дин­ку, такую же, как у отца, ве­ли­чи­ной с го­лу­би­ное яйцо, на левой ноге, выше щи­ко­лот­ки. До пят­на­дца­ти лет мы­кал­ся по ра­бот­ни­кам, а потом ши­нель длин­ную вы­про­сил и с про­хо­див­шим через ста­ни­цу крас­ным пол­ком ушёл на Вран­ге­ля.

(М. А. Шо­ло­хов «Ро­дин­ка»)