Они шли с от­кры­ты­ми го­ло­ва­ми, с длин­ны­ми чу­ба­ми; бо­ро­ды у них были от­пу­ще­ны. Они шли не бо­яз­ли­во, не угрю­мо, но с какою⁠-⁠то тихою гор­де­ли­во­стию; их пла­тья из до­ро­го­го сукна из­но­си­лись и бол­та­лись на них вет­хи­ми лос­ку­тья­ми, они не гля­де­ли и не кла­ня­лись на­ро­ду. Впе­ре­ди всех шел Остап. Что по­чув­ство­вал ста­рый Тарас, когда уви­дел сво­е­го Оста­па? Что было тогда в его серд­це! Он гля­дел на него из толпы и не про­ро­нил ни од­но­го дви­же­ния его. Они при­бли­зи­лись уже к лоб­но­му месту. Остап оста­но­вил­ся. Ему пер­во­му при­хо­ди­лось вы­пить эту тя­же­лую чашу. Он гля­нул на своих, под­нял руку вверх и про­из­нес гром­ко:

—  Дай же, Боже, чтобы все, какие тут ни стоят ере­ти­ки, не услы­ша­ли, не­че­сти­вые, как му­чит­ся хри­сти­а­нин! чтобы ни один из нас не про­мол­вил ни од-ного слова!

После этого он при­бли­зил­ся к эша­фо­ту.

—  Добре, сынку, добре!  —  ска­зал тихо Буль­ба и уста­вил в землю свою седую го­ло­ву.

Палач сдер­нул с него вет­хие лох­мо­тья; ему увя­за­ли руки и ноги в на­роч­но сде­лан­ные стан­ки, и... не будем сму­щать чи­та­те­лей кар­ти­ною ад­ских мук, от ко­то­рых дыбом под­ня­лись бы их во­ло­сы. Они были по­рож­де­ние то­гдаш­не­го гру­бо­го, сви­ре­по­го века, когда че­ло­век вел еще кро­ва­вую жизнь одних во­ин­ских по­дви­гов и за­ка­лил­ся в ней душою, не чуя че­ло­ве­че­ства. На­прас­но не­ко­то­рые, не­мно­гие, быв­шие ис­клю­че­ни­я­ми из века, яв­ля­лись про­тив­ни­ка­ми сих ужас­ных мер. На­прас­но ко­роль и мно­гие ры­ца­ри, про­свет­лен­ные умом и душой, пред­став­ля­ли, что по­доб­ная же­сто­кость на­ка­за­ний может толь­ко раз­жечь мще­ние ка­зац­кой нации. Но власть ко­ро­ля и умных мне­ний была ничто пред бес­по­ряд­ком и дерз­кой волею го­су­дар­ствен­ных маг­на­тов, ко­то­рые своей не­об­ду­ман­но­стью, не­по­сти­жи­мым от­сут­стви­ем вся­кой даль­но­вид­но­сти, дет­ским са­мо­лю­би­ем и ни­чтож­ною гор­до­стью пре­вра­ти­ли сейм в са­ти­ру на прав­ле­ние. Остап вы­но­сил тер­за­ния и пытки, как ис­по­лин. Ни крика, ни стона не было слыш­но даже тогда, когда стали пе­ре­би­вать ему на руках и ногах кости, когда ужас­ный хряск их по­слы­шал­ся среди мерт­вой толпы от­да­лен­ны­ми зри­те­ля­ми, когда па­нян­ки от­во­ро­ти­ли глаза свои,  — ничто, по­хо­жее на стон, не вы­рва­лось из уст его; не дрог­ну­лось лицо его. Тарас стоял в толпе, по­ту­пив го­ло­ву и в то же время гордо при­под­няв очи, одоб­ри­тель­но толь­ко го­во­рил: «Добре, сынку, добре!»

(Н. В. Го­голь «Тарас Буль­ба»)

Они шли с от­кры­ты­ми го­ло­ва­ми, с длин­ны­ми чу­ба­ми; бо­ро­ды у них были от­пу­ще­ны. Они шли не бо­яз­ли­во, не угрю­мо, но с какою⁠-⁠то тихою гор­де­ли­во­стию; их пла­тья из до­ро­го­го сукна из­но­си­лись и бол­та­лись на них вет­хи­ми лос­ку­тья­ми, они не гля­де­ли и не кла­ня­лись на­ро­ду. Впе­ре­ди всех шел Остап. Что по­чув­ство­вал ста­рый Тарас, когда уви­дел сво­е­го Оста­па? Что было тогда в его серд­це! Он гля­дел на него из толпы и не про­ро­нил ни од­но­го дви­же­ния его. Они при­бли­зи­лись уже к лоб­но­му месту. Остап оста­но­вил­ся. Ему пер­во­му при­хо­ди­лось вы­пить эту тя­же­лую чашу. Он гля­нул на своих, под­нял руку вверх и про­из­нес гром­ко:

—  Дай же, Боже, чтобы все, какие тут ни стоят ере­ти­ки, не услы­ша­ли, не­че­сти­вые, как му­чит­ся хри­сти­а­нин! чтобы ни один из нас не про­мол­вил ни од-ного слова!

После этого он при­бли­зил­ся к эша­фо­ту.

—  Добре, сынку, добре!  —  ска­зал тихо Буль­ба и уста­вил в землю свою седую го­ло­ву.

Палач сдер­нул с него вет­хие лох­мо­тья; ему увя­за­ли руки и ноги в на­роч­но сде­лан­ные стан­ки, и... не будем сму­щать чи­та­те­лей кар­ти­ною ад­ских мук, от ко­то­рых дыбом под­ня­лись бы их во­ло­сы. Они были по­рож­де­ние то­гдаш­не­го гру­бо­го, сви­ре­по­го века, когда че­ло­век вел еще кро­ва­вую жизнь одних во­ин­ских по­дви­гов и за­ка­лил­ся в ней душою, не чуя че­ло­ве­че­ства. На­прас­но не­ко­то­рые, не­мно­гие, быв­шие ис­клю­че­ни­я­ми из века, яв­ля­лись про­тив­ни­ка­ми сих ужас­ных мер. На­прас­но ко­роль и мно­гие ры­ца­ри, про­свет­лен­ные умом и душой, пред­став­ля­ли, что по­доб­ная же­сто­кость на­ка­за­ний может толь­ко раз­жечь мще­ние ка­зац­кой нации. Но власть ко­ро­ля и умных мне­ний была ничто пред бес­по­ряд­ком и дерз­кой волею го­су­дар­ствен­ных маг­на­тов, ко­то­рые своей не­об­ду­ман­но­стью, не­по­сти­жи­мым от­сут­стви­ем вся­кой даль­но­вид­но­сти, дет­ским са­мо­лю­би­ем и ни­чтож­ною гор­до­стью пре­вра­ти­ли сейм в са­ти­ру на прав­ле­ние. Остап вы­но­сил тер­за­ния и пытки, как ис­по­лин. Ни крика, ни стона не было слыш­но даже тогда, когда стали пе­ре­би­вать ему на руках и ногах кости, когда ужас­ный хряск их по­слы­шал­ся среди мерт­вой толпы от­да­лен­ны­ми зри­те­ля­ми, когда па­нян­ки от­во­ро­ти­ли глаза свои,  — ничто, по­хо­жее на стон, не вы­рва­лось из уст его; не дрог­ну­лось лицо его. Тарас стоял в толпе, по­ту­пив го­ло­ву и в то же время гордо при­под­няв очи, одоб­ри­тель­но толь­ко го­во­рил: «Добре, сынку, добре!»

(Н. В. Го­голь «Тарас Буль­ба»)

Они шли с от­кры­ты­ми го­ло­ва­ми, с длин­ны­ми чу­ба­ми; бо­ро­ды у них были от­пу­ще­ны. Они шли не бо­яз­ли­во, не угрю­мо, но с какою⁠-⁠то тихою гор­де­ли­во­стию; их пла­тья из до­ро­го­го сукна из­но­си­лись и бол­та­лись на них вет­хи­ми лос­ку­тья­ми, они не гля­де­ли и не кла­ня­лись на­ро­ду. Впе­ре­ди всех шел Остап. Что по­чув­ство­вал ста­рый Тарас, когда уви­дел сво­е­го Оста­па? Что было тогда в его серд­це! Он гля­дел на него из толпы и не про­ро­нил ни од­но­го дви­же­ния его. Они при­бли­зи­лись уже к лоб­но­му месту. Остап оста­но­вил­ся. Ему пер­во­му при­хо­ди­лось вы­пить эту тя­же­лую чашу. Он гля­нул на своих, под­нял руку вверх и про­из­нес гром­ко:

—  Дай же, Боже, чтобы все, какие тут ни стоят ере­ти­ки, не услы­ша­ли, не­че­сти­вые, как му­чит­ся хри­сти­а­нин! чтобы ни один из нас не про­мол­вил ни од-ного слова!

После этого он при­бли­зил­ся к эша­фо­ту.

—  Добре, сынку, добре!  —  ска­зал тихо Буль­ба и уста­вил в землю свою седую го­ло­ву.

Палач сдер­нул с него вет­хие лох­мо­тья; ему увя­за­ли руки и ноги в на­роч­но сде­лан­ные стан­ки, и... не будем сму­щать чи­та­те­лей кар­ти­ною ад­ских мук, от ко­то­рых дыбом под­ня­лись бы их во­ло­сы. Они были по­рож­де­ние то­гдаш­не­го гру­бо­го, сви­ре­по­го века, когда че­ло­век вел еще кро­ва­вую жизнь одних во­ин­ских по­дви­гов и за­ка­лил­ся в ней душою, не чуя че­ло­ве­че­ства. На­прас­но не­ко­то­рые, не­мно­гие, быв­шие ис­клю­че­ни­я­ми из века, яв­ля­лись про­тив­ни­ка­ми сих ужас­ных мер. На­прас­но ко­роль и мно­гие ры­ца­ри, про­свет­лен­ные умом и душой, пред­став­ля­ли, что по­доб­ная же­сто­кость на­ка­за­ний может толь­ко раз­жечь мще­ние ка­зац­кой нации. Но власть ко­ро­ля и умных мне­ний была ничто пред бес­по­ряд­ком и дерз­кой волею го­су­дар­ствен­ных маг­на­тов, ко­то­рые своей не­об­ду­ман­но­стью, не­по­сти­жи­мым от­сут­стви­ем вся­кой даль­но­вид­но­сти, дет­ским са­мо­лю­би­ем и ни­чтож­ною гор­до­стью пре­вра­ти­ли сейм в са­ти­ру на прав­ле­ние. Остап вы­но­сил тер­за­ния и пытки, как ис­по­лин. Ни крика, ни стона не было слыш­но даже тогда, когда стали пе­ре­би­вать ему на руках и ногах кости, когда ужас­ный хряск их по­слы­шал­ся среди мерт­вой толпы от­да­лен­ны­ми зри­те­ля­ми, когда па­нян­ки от­во­ро­ти­ли глаза свои,  — ничто, по­хо­жее на стон, не вы­рва­лось из уст его; не дрог­ну­лось лицо его. Тарас стоял в толпе, по­ту­пив го­ло­ву и в то же время гордо при­под­няв очи, одоб­ри­тель­но толь­ко го­во­рил: «Добре, сынку, добре!»

(Н. В. Го­голь «Тарас Буль­ба»)